Игорь Шевелев

Жена философа

Тридцатая большая глава «Года одиночества»

 

I.

Все просто. Берем "Благовещение" Паоло Веронезе из собрания барона Тиссена. У Веронезе на заднем плане всегда какой-нибудь архитектурный пейзаж в духе Палладио. Архитекторы у нас понятно кто, масоны. Находишь "мышью" античную колонну, нажимаешь энтер, оказываешься в такой же, но уже павильона Аничкова дворца в Питере. Еще раз вошел. Нечто оказывается клопиным яичком, похожим на восточный кувшин с украшениями в виде кокард и поясков. Нажимаешь на специальную зазубринку, служащую задвижкой для крышки яйца. Крышка открывается, запрыгиваешь в яйцо как в танк, закрываешь ее над собой. Это спускаемый аппарат. Сейчас модно говорить, что в мире должна быть иерархия, нельзя одно смешивать с другим, но для этого нужны специальные программы для непродвинутых. Уже не "чайники", но еще "туда- сюда". А на самом деле все связано со всем. Яичко, в которое ты залез, часть общей мозаики. Перебравшись по внутреннему ходу, обнаружил, что это вытесненный чернью с позолотой лист на окладе Евангелия екатерининского времени в Оружейной палате Кремля. Это тебя не касается. Нажав на хрустальную шишечку, вышел из яйца вон, оказавшись в хрущевской малогабаритке в Черемушках. Жена спрашивает, где его черти носили, принес ли хлеб. Ориентируешься по лексике, по внешнему виду, по интерьеру. Многое может сказать хрусталь в горке, старые собрания сочинений в шкафу. В свою очередь спрашиваешь, готов ли ужин. Дочь, которую долго зовут, к столу выходит, но говорит, что после семи есть ничего не будет. "Ты не с этого поправляешься, - кричит жена, - а потому, что много мучного потребляешь, всухомятку и одни сладости. Для кого я готовлю? " На кухне обстановка примитивная, а стол не отсюда и инкрустация дорогая. Все понятно. Увеличив до предела, обнаруживаешь, что это закладки. "Что же говорить обо мне, бастарде? " - весело говорит Пьер, постепенно и мучительно краснея. Кажется, этих лобковых вшей он подцепил "у дам", гуляя вместе с Анатолем Курагиным. Делать нечего, спускаемся в его светлые панталоны. Выбор, как всегда невелик:  то семейный ад, то непрезентабельность насекомых. Поди, бес нас кружит, не видно ни черта. Ага, это мы загружаемся на атомарном уровне, тут епархия Демокрита, о нем чуть позже. И вообще тут древнегреческий - геологическая платформа цивилизации.

30.1. О, этот чарующий запах французской мочи под флером туалетной воды, явственной в комнате дядюшки после ухода дамы в розовом, память о чем с головой выдала бедного Марселя в умах читателей. Надо перестроить мир по-своему, со всеми закоулками и длинными рядами ассоциаций, чтобы умереть в нем героем, как подобает, а не той псиной ветошью, что на самом деле. Писающая девочка с серебряным колечком в клиторе только у Набокова выглядит соблазнительной в своей предыстории. На всех девочек не напасешься Гумбертов Гумбертов. Но нажимаешь на колечко, а там открывается не то, что думал, не череда медленно открывающихся и пропихивающих тебя в себя зевов, а медленно рассуждающий лысый философ с трубкой в руке. Попробуй и его превратить в сообщение, то есть правильно форматировать, несмотря на духоту в аудитории, усугубляемой полуобмороком от крутящего живота. А тут еще подружка что-то старательно строчит в тетрадь. Он плохо вымыл нос, она плохо перед тем подмылась, и вот у него в ноздрях застрял этот девичий запах. Ну, дура, муж еще тебя научит плеткой. Он пробирается по ногам к выходу из аудитории, к спасительному сортиру, говорит ей, что сейчас вернется, но сам знает, что пойдет к метро. Если бы еще было, куда ехать, а не домой, к родителям. Компьютер, как водится, зависает. Надо перезагружать, здесь тупик.

«Ну, право, какой ты, Пушкин, неловкий, – говорит в сердцах Павел Воинович, - это надо же, прованское масло на скатерть налить, откуда у тебя только руки растут. Ты бы еще три свечки кряду зажигал». Но, видя, что тот и сам побледнел, замолкает. Масляное пятно на белой скатерти все растет, и форма его далека от завершения. Непонятно, куда деваться от влюбленных в тебя дур, зная, что это зачтется тебе при твоей влюбленности в ту, которая тебя примет, но примет и твоего соперника в то время как ты согрешишь с ее сестрой, которая тоже ведь, бедняжка, дышит к тебе неровно, влюбленная, как никто другой, в твою гениальность и готовая отдать тебе все самое дорогое, особенно после чтения французских порнографических романов, которыми ты загодя с ней поделился. В глазах уже рябит от всех этих нежно-розовых складок срамных губ и входящих в них бордовых цилиндров с пресловутыми утолщениями на конце. Вот оный же – в разрезе. Ты задумал побег, и поднимаешься по винтовой лестнице вверх, на смотровую площадку, с которой, перед тобой, как всегда, откроется вид на огромный город, в котором нет тебе иного места, чем то, что ты здесь сейчас занимаешь. Нужно стоять во исполнение долга, ни на кого не надеясь. И только встанешь, как начинаешь проваливаться в череду матрешек. В болтовню с товарищами по бытию, ибо болтовней пытаешься скрасить их существование в твоем обществе.

30.2. Потер свой калач и опять прицепился к воротам. Вся ночь впереди. Как славно мы сегодня умрем, повторяешь поминутно, а страшный суд все не настает. Зато потом веселее водку пить. Только пошел поссать в последний день Помпеи, как землетрясение. Третий день, поди, землетрясение, некоторые привыкли. Плиний старший не выдержал миазмов, скончался. Идешь назад и, как всегда у Кэрролла, попадаешь не туда, откуда пришел: пространство, как и обещано, не симметрично. Для промышляющего печалью поэта, как заметил Набоков, очень даже и. Лишь бы по прямой, в строку. Три карты на столе, и все козыри, какую выбрать? Налево пойдешь, кончишь Английским клубом, и направо пойдешь – там же. Говорят, музицирование у девок поставлено из рук вон, хоть и взяли Петра Ильича, а, может, именно потому. А еще говорят, что в каждое бархатное малиновое кресло партера вделано специальное устройство, которое во время представления открывается, и ты можешь попасть, куда пожелаешь, а, точнее, куда пожелает начальство, специально поставленное ГПУ. Он и вошел. Сначала темно, а потом опять в карты играют. Взял левую – алеуты. Мороз жестокий, но в теплой шубе и унтах даже приятно, хотя нос, кажется, и обмерз. Народ бедный. За рубль дали двух школьниц да еще благодарили, что взял, не побрезговал, им тоже впечатление на всю жизнь, хотя свой аппарат он и не абсолютизировал, а стихов читать не мог, потому что они ни слова не понимали, а на шлепки только хихикали и, как он ни старался выказать себя французом, то есть предупредительным, к наслаждению остались бесстрастны. Черт ему в этих оленях, еще прирежут по дороге. Обычаев он не знал, как бы у самого рога не выросли, одно дело в гостиных дамам рассказывать, другое пятьсот километров до ближайшей крепости пилить. Снежная пустыня это, скажу, страсть. Куда из нее ни вывалишься, везде хорошо, потому что никого более не страшно. То-то он и обрел себя шаманом, перекувырнулся, и на луну ушел с Га-Ноцри о делах наших скорбных молчать. Как он и подозревал, глаза и вид у хозяина был живой, но плутоватый, доверия не вызывал. Помнится, он еще склонял вступить его в опричники, прельщал пайком и множеством лучших женщин, которые будут стоять к нему в очереди. А чего еще, говорил, человеку нужно? Соглашайся, пень. Вроде как и выходить отсюда некуда. Камера три на четыре, анфас и в профиль. Спать нельзя. Христос, говорит, умирает, а ты спать, скотина контрреволюционная? И по мордам. А он отвечает как бы себе, что так и думал, что после Голгофы и Освенцима стихов больше писать нельзя. Обрел себя натурально черновиком. Строчки летят, гусиное перо стертое лежит на столе, сам поэт свои лохмы ерошит: твоя печальная пустыня, последний зв

30.3. Когда боль в желудке, наконец, кончилась, он перестал быть, уйдя весь в эту точку, в раковую опухоль, которая, как он и предполагал, оказалась большим городом, весьма удобным для жизни, а если и одиноким, то очень долго сохранялась надежда на знакомство с кем-либо. Правда, выяснилось, что он не знает языка, но ведь могли оказаться еще одинокие, как он, эмигранты, и их союз был бы тем более прочен и даже трогателен – «бездны на краю», как писал их классик бедный, неизвестный никому. Но потом оказалось, что внутренняя жизнь его протекает так бурно, что практически не дает возможности ему выйти для знакомств наружу. Раковые клетки тем и хороши, что замыкают на самих себя, являя общедоступный вариант «черной дыры». Команда задраить люки еще не поступала, сношаешься туда-сюда в состоянии обычного любовного бреда. Так, раковый город таит в себе план, разгадка которого позволит вылезти в его средостение, в изнанку, которая и есть настоящий город по эту сторону. В кабаке «У Петровича» он потерял сознание от боли в животе, но, к счастью, в виде замызганного стола, который тут же протер чернокожий официант, оказавшийся не жителем ада, а сенегальским студентом университета Патриса Лумумбы. Кто-то выстрелил, и поскольку сознание вернулось слишком рассеянным, он оказался именно той еврейской пулей, которая, отскочив от пола, застряла опять же у него в брюхе, вызвав обильную рвоту могилой неизвестного салата, как значилось в опечатке известного стиха Иосифа Бродского в газете «Новый американец». Обнаруживаешь в зеркале себя натуральным Дантесом, похлопывающим по бравым ляжкам в ожидании дворцового бала. Что это, как не мания величия? Разве плохо, что человек стремится к своей выгоде и карьере, выступая в качестве игрока, жертвующего малой прибылью взамен большой и даже решающей? Ради чего еще живет цивилизованный человек? Но азиаты этого не понимают. Среди них могут быть даже похожие на французов, но рано или поздно они окажутся гнилыми. Это надо помнить. Тем удивительней, что она смогла родиться в этой вселенской прорве, сущая Богоматерь и по своей душе, и по манерам, и по словам. Она не умеет лгать, вот что поразительно для этой онкологической страны, возникшей как метастаза тирании на финском болоте. Она похожа на его бедную матушку, и как она не понимает, что овладеть ею ему важнее всего на свете… На скачках он опять бы пришел первым, не сломай спину несчастной Фру-Фру. Отразившись в лорнете, ушел зайчиком в небо. Никто, кроме него, не знает этой счастливой страны солнечных зайчиков и нравственных императивов быть счастливым без средств и целей. Что они, грубые, понимают в гомосексуальной любви, чья единица меры - чистый идеал, и только сны и ласки выдают подноготную.

30.4. Сделал все положенные на данную минуту звонки и затих. Минут через сорок набежит новая порция, и надо будет опять извергаться. Как нормальный мужской половой член. Почему в мире все так безнадежно периодично? Прежде он не мог наслаждаться покоем, потому что знал, что через определенный момент опять наступит всплеск, и ожидание его съедало все удовольствие от возможного покоя. Оказалось, что это дефект здорового организма. Теперь, когда вся боль мира сосредоточилась в правом яичке, в простате, особенно чувствуясь при ходьбе, сидении и лежа, - а что еще дано человеку, - любое забвение боли ощущалось счастьем. Периодичность эроса размножения откровенно сменилась рифмой покоя и самозабвения. Потому что самость оказалась протухшей и раковой штучкой, в которой жить больше было нельзя. Сны были страшные и черные, как ночь, когда снились. Утро развеивало их без следа, но уже где-то к полудню сны представлялись легким и воздушным избавлением от всего. Кроме того, когда на краткий миг в голове трезвело, вспоминалось о важном послании к человечеству, которое он должен написать в этот предсмертный момент стояния на краю. Чтобы заработать сразу всю вечную любовь умных людей, а особенно красивых женщин. Нет, всех женщин, любых женщин. Он входил в них по очереди и во всех сразу, прячась в мягких складках, во влажных сладостях, легко продвигаясь во вдохновенной влаге… Куда? Куда ж нам плыть? В некоторых наиболее уютных он уселся за книги. Неоконченное высшее приходится заканчивать постоянно и раз за разом, как Сизиф, летя камнем с горы, ублажая прекрасную экзаменаторшу, проваливаясь и через какое-то время начиная все снова. Где вы, вечные ценности? Неужто только в кладбищенских надгробьях? Он и там выступал скорбным ангелом в ржавом жестяном веночке и с отбитым носом. Кислотные дожди разъедали организм, и это даже было любопытно: особенно по осени или накануне весны, когда консистенцию осадков трудно разобрать, и хочется, выпрямившись во весь рост, исчезнуть с лица земли. Люди ведь не видели, как время вспучивает их лица, переходящие от одного к другому. Надо было долго жить, чтобы увидеть, как все повторяется сквозь столетия или просто выглянуть в окно и присмотреться к идущей толпе. Он видел людей только во время похорон, которых, правда, в последнее время было все больше, а червь, наоборот, пошел дохлый, астеничный, задумчивый, как перед концом света. «В черве вся сила, - говорила бабушка. – Нас не будет есть, откуда силе взяться? То тоже ешь хорошо». Он ел плохо. Сначала бабушку, потом родителей, потом себя и жену, потом детей, и так все углублялся в потомство, изнывая от отвращения, но не прерывая цепи, поскольку думал, что это не в наших силах.

30.5. На миру и смерть красна, если ты сам весь этот мир. Он выскочил пружинкой из будильника, и тот остановился. Что, Вася, репка? Ку-ку. И никаких сюжетов, потому что тебя уже пристрелили. Буддизм. Балкон занесло снегом по самый шкафчик, и если сильно постараться, то можешь прикинуться кочаном капусты, выложенным сюда еще к ноябрьским, да так и сгнившим в окружении лопнувшей бутылки водки, неудачно выставленной охлаждаться перед Новым годом. Если закутаться в тулуп, привалившись к ящику для картошки, скрючив ноги и трогая щекой решетку балкона, то можно опять заснуть и увидеть, как решетка отходит в сторону, балкон наклоняется вниз, а ты думаешь, как же спастись, не упав с четырнадцатого этажа. Даром что снежинка, а во сне жутко боишься высоты и упасть разбиться. Ну, значит, упал уже, потому что как раз в этом углу сидишь. Газообразное состояние будет, только и всего. Думаешь, лишь бы боли не было, а ведь на самом деле к боли уже привык, скучаешь без нее, и когда после еды, теперь уже самой ничтожной, в желудке не стоит кол, упертый в горле, даже скучаешь. Главное, что не мечтаешь уже ни о чем, не сочиняешь сюжетов, неинтересно, даже бежать никуда не хочется, потому что некуда. Это и есть капец, но хоть правдивый. Не зря говорят: мечта правде мешает. Он перебрался с трудом, поскольку замерз до кристаллического состояния, через балкон и вывалился наружу. Как в шутке пионерлагеря земля оказалась не просто гораздо ближе, чем ждал, но еще и с другой стороны – с неба. Он ходил с полной тарелкой и с рюмкой в руках от одной прелестной девушки к другой, что-то говорил, тут же забывая, поскольку говорил следующей, и все мечтая с кем-нибудь выпить и кого-нибудь взять покрепче – да не с кем, и руки заняты. Проснулся. В Париже всегда чувствуешь себя неудобно - изнутри себя жмет: сидишь в кафе, идешь по улице, а куда себя девать неизвестно. Тошно. Вот в книжке располагаешься в самый раз. Среди печали ровныя. Главное, уравновесить ум прогулками. Одновременность человека творению есть основание мысли, в которую погружаешься как в ванну с пузырьками. Жаль, нельзя остаться в ней надолго, не то что навсегда, но можно сочинить книгу ума – о том, как живешь в ней. На самом деле это просто попытка обмануть смерть, постоянно думая о ней и как бы живя в ней. Став мыслью, он очень хорошо это понимал. Сначала желудок атрофировался, изойдя черным поносом. Потом плечи, изболев, повисли костяком коромысла. Ну а там и излучина таза зачервивела, сбросив с себя мошонку, а девки тут как тут, подскочили с насмешками и себе в срамное место засунули от педикулеза. Ноги дольше всех потели. А изо рта, как ни странно, не пахло. Он так о себе и думал: святой, мол. Говорить можно, а нечем.

30.6. Очухиваешься, с удивлением глядя вокруг: куда на сей раз угораздило? Кто эти люди – родители? внуки? случайные посетители кладбища? музея? А этот в зеркале откуда взялся? Ах, простите, это семейный портрет, то-то, я гляжу, он так на вас похож. Ах, не на вас, а на жену, которая праправнучка. Чья, не расслышал. Моя? Да, судя по возрасту, у меня некоторые провалы не только с памятью, но и с идентификацией. А вам никогда не казалось странным ваше лицо? Да, еще кто-то говорил? Извините, я не сразу догадался, что это вы бредите, потому что из старинной рамы портрета вряд ли могут вещать подобную дичь, из чего делаю вывод, что пора откланиваться. Извините за внимание и благодарю за приятно проведенную бессонную ночь. Видите, и в бреде могут быть свои тайные плюсы. Простите, только еще один вопрос: где здесь дорога на Лондон? Ах, это в обратную сторону? И автобус будет только утром. Нет, нет, спасибо, я лучше на улице. Да, да, из грязи в князи, очень остроумно замечено. Состав земли не знает грязи. Нет, это не я придумал, хотя кто знает, если непонятно еще, кто такой я. Но я к тому, что если нет грязи, то какой же я князь! Если не ошибаюсь, это уже шестое доказательство бытия Божия: с помощью его гвардии величества капитана Лебядкина. Или я что-то путаю. Да, чистота произношения единственное, что у меня еще осталось. А вам, небось, не часто приходится слышать подобное в вашей английской глуши? Да, да, ухожу, забыл, что здесь принято это делать по-английски. Ха, ха, ха. Вижу, что шутка не удалась, но что делать. Значит, направо, и там через сто метров стоянка такси. Незнакомая местность всегда производит на меня странное сновидное ощущение. Особенно в чужой стране. Судя по напряжению нервов, мы и во сне не дремлем. Бр-р-р, это он, то есть я, так шутим. Для этого и нужна всегда возможность – вырваться. Хотя бы в другой бред. Но бред потому и бред, что безысходно замкнут. По другую сторону рамы оказалось еще хуже. Трудно вынести длительную близость человека, но тем более того, кто намерен тебя убить. Он ничего не чувствовал, кроме страха, и это было унизительно хотя бы потому, что никакие подробности бытия более в него не вмещались, а, стало быть, как мыслящая личность он уже прекратился. Ради того ли он избежал службы в армии и иных, замкнуто мужских коллективах вроде тюрьмы и тайной полиции, чтобы теперь пасть жертвой опытного садиста? Хорошо, если это сон, а если нет. Ведь только сызмальства неправильно понятая гордость мешает нашей метаморфозе. Вбитая в горло колом совесть и так уже обернулась ему раком желудка. Плавая в зеленых соплях пепельницы, он был по-своему покоен и счастлив. Да, выхода отсюда нет, но ведь и все мироздание - тупик. Присел, облегчился.

 

30 января. Среда.

Солнце в Водолее. Восход 8.27. Заход 16.58. Долгота дня 8.31.

Управитель Меркурий.

Луна во Льве, Деве (11.41). Ш фаза. Заход 9.42. Восход 18.57.

Труд от восхода до заката, доведение начатого до конца. Хорошо переходить на другую работу, заключать договоры, закладывать фундамент. Уплата долгов. Наведение порядка в доме. Чистота, строгость и целомудрие, начало Небесного пути.

Камень: сапфир.

Одежда: синяя, голубая. Избегать желтого и зеленого.

Именины: Антон.

Не пить много жидкости. Есть рыбу, в том числе соленую, соленые грибы, чеснок с хлебом. Не есть жареное и вареное.

 

Как и говорил гороскоп, Антон трудился от восхода до заката. Даже когда накануне лег спать в три часа ночи, - все читал и печатал на компьютере, - показалось, что за домами уже светлеет синяя кромка. Для конца января это невозможно, конечно, наверное, свет от факела нефтеперегонного завода освещал небо. Ну и встал утром, понятно, с трудом. Так был занят все последнее время своими планами и делами, что даже сны не запоминал. И мысли, которые вечером в голову приходили, тоже наутро забывал. Неважно. Главное, что занял себя и ни о ком не думает, потому что думать было, в общем-то, не о ком. Кругом все свои, чего о них думать.

Мутное стекло января всё в грязи и подтеках, за ним хорошо прятаться. Там где-то горит огонь, дым. Наверное, бак с мусором подожгли бомжи, чтобы погреться. Купание красного мечущегося коня прекрасно для русского человека. В качестве противовеса забьешься за кристаллическую решетку, выращивая на ней обед дневного депрессивного психоза. Говорят, его с удовольствием скупают воины ислама, скармливая в больших количествах будущим камикадзе. Почему-то именно русская депрессия пользуется особым спросом в мире. Так и называется «Достоевский, пять звездочек».

Вот и сырой шелк времени неприятно липнет к телу. Отвлекаешься по пустякам, тем сам и хорош. Молчун в быту, навешиваешь себе на уши по полной программе. Из-за этого, как известно, и волосы из ушей наружу лезут. Боль внутри очень кстати не позволит реагировать на боль снаружи. Чем бы заболеть – сакраментальный вопрос свободы воли не видеть, что там на самом деле. Но бес влачит во здравие.

Антон любил мыть посуду. Ему и фраза эта нравилась, и занятие. Хорошо, что он не получал за него деньги. Ничто не мешало обдумывать кантовский принцип незаинтересованного морально-эстетического суждения. Жаль только посуды было мало. Сам почти не ел, а семья была временами минимальной. И тишина на кухне в это время нравилась. И то, что безумие бьется в форточку, а та закрыта, тоже нравилось.

В чем жизнь, в споре двух белковых тел? Ему не нравились женщины, которые перед близостью с мужчинами считали хорошим тоном активно не даваться, сопротивляться, драться, кусаться и лишь постепенно сдаться. Какой-то лубочный раешник. Краски грубые, и вся сила ушла на драчливую имитацию африканских страстей. Потом эта мода куда-то сгинула. Дамские нравы размягчились обоюдным желанием. А потом сами дамы куда-то исчезли. Видимо, стали любить друг дружку.

Не домыв последнюю чашку, он вдруг начал приговаривать с волнением: «Герцогиня! Герцогиня будет недовольна, если узнает о моем поведении». Не вытерев мокрые руки, он быстро устремился по длинному темному коридору и юркнул в свою комнатку, едва не свернув по дороге неубранный кем-то пылесос, который вальяжно отставил в сторону свой длинный шланг и никак не ждал нападения.

Посмотрим на себя как на Белого Кролика, одновременно попытаясь вспомнить, кто такая Герцогиня и почему нужно бояться ее недовольства. Марья Алексеевна? Гершензоновская Римская-Корсакова? Офросимова? В любом случае, она играла свою роль строгой с виду, но доброй внутри и для своих особы, которая, как и любая характерная роль, вне сцены как бы и не существует. Улыбаясь ей, он все затруднялся, о чем с ней говорить. Естественно, переключаясь на дочек. А думая о ней, старухе.

«Дорогая Герцогиня! Все мы люди, то есть довольно скоро подохнем. Давайте же пошарим в душе, найдя в ней силы для ответного движения друг к другу. Нет сил? Ну тогда ладно».

Пошел в зеркала, как в номера. Пошел по зеркалам, как по рукам. Отража. Только в зеркалах есть выход, а так – лжа. Даже воздух ест ржа. Не жа. И снаружи отража, и изнутри ется. Переплелся, а мозги слабые, непонятно, что дальше, жизнь любит сюжет или ложись спать. Пшел вон из трехмерности, перемерок.

Антон опять моет посуду, хотя вроде бы только что мыл, но уже набралась грязная в раковине. Включил телевизор, чтобы не скучно было, но все равно из-за шума воды ничего не слышно. Вот умру, думает, как всегда, все в доме перессорятся, кому мыть посуду, а кто-нибудь про себя его и вспомнит. Больше, правда, не за что.

Сегодня он опять выдумывал свой будущий сайт. Как пространство, которое выдохнет из себя его будущие тексты. Только раздел «Кабинет» был ему неясен. Там он будет сидеть. Оттуда будет выступать на все стороны света гиперссылок. Он бы затеял эту игру для «Огонька» или для «Захарова», но сам принцип был ему еще неясен. На белом снегу бумаги, по данному им знаку сходились навстречу друг другу фабулянты. Все было мертвым мертво от средневековых терминов и пыльных сюжетов из компендиума. Так Дима Стахов пытался переписать их на новый ляд, да сник в замредактора незадавшейся газеты.

Антон вспомнил как бродил по маленькому немецкому городишке, сбиваемый с толку окружавшими его автодорогами. Где тут монахи, дамы в черных вуалях, книжные чудаки, изобретатели и тихие сумасшедшие музыканты?

 

II.

ЖЕНА ФИЛОСОФА

Что-то пишет от себя, что-то записывает за мужем. Жена философа и есть тот самый платоновский андрогин, о котором все столько говорят, а никто не видел. А чего его видеть, приходи и смотри, она вся тут, иной и не может быть.

Лирико-философский дневник

Встреча философии и литературы была разрешена Роланом Бартом в статье «От науки к литературе». К этому давно уже шло дело. От Льва Шестова и Ницше? Или с Августина? Может, от Платона? Неважно.

Просто литература должна стать иной. Хотя бы такой, чтобы читаться с экрана компьютера или в вагоне метро, когда стоишь, прижатый в час пик к поручням, и поднимаешь над толпой свою книгу, дабы отрешиться от толпы.

Возможно, вы заметили, что древние греки или китайцы вошли в философию своими текстами прямо на правах языка. Со временем, когда тексты отожмут как мокрое белье, нас ждет та же участь. Надо бы уже к ней готовиться.

Философы, как и вообще культурные люди, делятся на говорящих и пишущих. Оставим тех, кто способен или нет к тому и другому вместе. Пока первые седлают кафедру и надеются на прямую передачу смысла через уши последователей и учеников, вторые точат водой вечность.

Констелляцию тех и других в разные времена и пространства оставим на время социологам. Будем считать, что пишущие берут сейчас реванш, который философы говорящие связывают с закатом философии как таковой.

Философский текст обладает особой авторитетностью. Он – умный, если вообще не мудрый. Он пограничный бытию. Там, в песках на краю света есть пограничная башня как в «Пустыне Тартари», где, глядя вдаль, не идут ли боги и варвары, пишутся философии.

Эти тексты особенно насыщены, поскольку впитали и продумали тысячи иных философских и просто древних, религиозных, этических, литературных текстов и открыты к бесконечности комментариев, аллюзий, реминисценций, создавая, тем самым, в себе особую многомерную композицию, не только логическую, но и созерцательную.

Чтение философских текстов особенно приятно, поскольку интуитивно. Образов нет, понятия слишком сложны, скользя на пуантах по кончикам ума. Большая философия, как и любое искусство, это бег по кочкам через болото. Остановка означает погружение в разверзшуюся трясину опустевшего в чтении ума.

Особая сложность – идентификация себя, философствующего. Кто ты по отношению к толпе, - учитель, избранник, кудесник, рядящийся в шкуру одного из, или маргинал, специально выбравший такой маской отличие от всех.

Для немцев, например, философ это мастер мышления – Мастер Экхарт, Мастер Гегель, Мастер Хайдеггер, ремесленники и старшины философского цеха.

В любом случае, философ не такой, как остальные. Он любит мудрость, а «они» - нет. Самое интересное в нем это ложная индивидуальность, которую предполагает само позиция философа и его философствование, которое не может быть иным, нежели спонтанным, - а как еще бежать по кочкам ума?..

Несколько скрашивает ситуацию философствование с левой рукой в кармане. У тебя словно бы отстраненный от ситуации вид. Вообще философ отчасти шпана. Недаром Александр Пятигорский, рассказывая о буддизме, напоминал, что всякий аскет прежде всего отдает себе отчет в том, где сейчас находится, в каком окружении, при какой погоде, в каком веке, соединившем людей и идеи именно таким, а не другим способом. Лишь оценив обстановку, можно бить мыслью в лицо.

Определиться на местности позволяет социология и психоанализ. Все остальное, если не от лукавого, то, по крайней мере, от теологии – в разной степени ее инфильтрации. А здесь ты бродишь в толпе себя и ему подобных с блокнотиком в руке и, заполняя все новые таблицы все новыми данными, чувствуешь себя плодотворно занятым компенсацией мышления. Не всякий же день человек способен думать.

Конечно, давать классовые характеристики тем или иным людям и явлениям, как делает это, допустим, Адорно, не говоря о более мелких мыслителях, столь же опасно после века террора, как и характеристики национальные. Конечно, террор мысли не указ, философия не боится ножа, но очень часто до него доводит. Цикута простительней.

Я подумал, зачем я пошел на философский? Чтобы оказался «по краям», маргиналом, читать умные книги, до этой жизни не относящиеся. Однако ведь можно было идти и, чтобы снискать идеологической власти над людьми. Не знаю, конечно, но, может, для этого шли Игорь Малашенко или Андрей Кураев? Переход к другой форме власти для таких учеников нашей философии был вполне органичен. Последствия позволяют раскрыть причины.

Важный момент, - формирование совершенно особой, надвременной фигуры российского, вне- или постсоветского философа, который синтезирует прошлое мысли в анахроническом порядке. Философствование русского поразительно со всех сторон. Констелляция его мысли похожа на непредсказуемость выпадения фишки в казино.

Насколько философ своим философствованием синтезирует элемент власти, он должен решать для себя сам в каждый момент философствования. Начать с того, что ты ищешь средства для того, чтобы снискать любовь Бога, пространства, слушателя, читателя, любимой женщины, других философов, издателя и др. Вообще, насколько любовь к Богу есть желание власти над Ним? Не говоря уже об остальных.

Более того, философ обязан самим собой «проигрывать» философию перед слушателями, даже если он замещает их в своем единственном числе. Заразительность, то есть подтвержденное качество философии, испытывается на самом философствующем. Если он не обезьянничает себе, то кто же ему будет обезьянничать? Философ в первом лице переводит философию в мимику.

Это ощущение своей философской условности и недоброкачественности создает внутреннее напряжение мысли, потенциальную неокончательность ее, открытость, возможную неудачу, ответственность за которую философ берет на себя. Но это дает ему и ощущение свободы, личного риска, способность творчества. Химерический конструкт, отдающий себе отчет в своей природе, – тоже немало. Мир, раскрывающийся перед тобой, слишком велик, чтобы быть уверенным в нем и в себе. Ввяжемся, а там увидим. Это философия из внутреннего кармана рефлексии, открывшая перед собой целый разветвляющийся мир новой энциклопедии.

Новизна, которую несет философия. Для философствующего она жутка тем предельным одиночеством и неуместностью, которые он являет собой между людьми. В связи с чем философия может быть изнутри себя осмыслена в качестве дневника путешествия в неизведанную страну со всем багажом уже известного.

Негативность философа по отношению к своему времени и пространству делает его экстерриториальным анахронизмом. Мышление сводит его к химерическому статусу. Философ всегда находится в интересном положении, провоцирующем его на создание нового путем напряжения всей своей сути. Он всегда в потугах. Иногда ему кажется, что его трансцендирует нечто, которое он и называет новизной, интересностью, иным.

Странное дело, с нарастанием интересности одновременно исчезает какой-либо субъект мысли, словно изъеденный бублик философской аскезы. Мысль есть, а вместо бублика одна дырка.

Это философия абсолютного лиризма, как музыка Веберна: субъект, растворяя в своих личных и даже исповедальных словах всю мировую мысль, тем вернее и окончательней растворяется ею. Более того, он растворяется в философском языке. И тогда вдруг открывается страшная тайна: русский философский язык отсутствует. Есть какой-то протокол о намерениях философствования.

Пределом, к которому стремится лирическое философствование, становится постепенное, а затем окончательное исчезновение философа. Сперва как социального существа, затем – физического. Остается речь, никому не принадлежащая.

Обратная сторона этого, - овладение своим философским телом, его приватизация. Подобно тому, как человек несет ответственность за сны, которые ему снятся в момент, когда он не владеет действующей во снах своей душой, так и философ несет ответственность за мышление, которым он еще не овладел. Незнание философии не избавляет философа от ответственности за нее.

Философская речь имеет свои причины. Это – тяжесть объяснять другим людям, что с тобой происходит. После ответов его охватывало все большее недоумение – говорить надо что-то иначе, не так, другое, но что и как? Или вообще ничего не говорить, или напрячься и выдать притчи, подобные притчам Иисуса Христа и Франца Кафки, или заговорить на языке небесном.

Будучи лиричной вплоть до исчезновения субъекта, философия становится социальной. Это, как мне посоветовала сегодня одна знакомая, описание происходящего вокруг с безличным удивлением зеваки.

Когда философствуешь на свой страх и риск, в опьянении книгами и в элиминации своей социальной роли, первым отпадает сон, как излишний.

Очень сильно потеешь, преодолевая себя, дремоту, боль в желудке, страх и тоску.

Обратим внимание на телесное и ментальное перерождение философствующего. Несомненно, это следствие социальных перемен его жизни. Он не работает, не приносит денег в семью или приносит мало и по случаю. Просыпаясь с утра, не знает, что ему делать. Только постепенно восстанавливает контекст мысли. Мыслящему нужна гиперкомпенсация, причем, на фоне ослабления вегетативных функций организма. Нет сил, но тем активней надо думать, читать, писать. Прежнее равновесие нарушается специально для перехода на новый уровень. Какой, непонятно. Бросаешься в неопределенное будущее. Отчаянное положение должно подпитывать мысль.

Немного поболел, потом выздоровел. С виду ты находишься на том же месте, что и раньше, то есть по времени отстал безнадежно. К тому же, поскольку окружен близкими и знакомыми людьми, то испытываешь жуткую злобу и чувство вины перед ними. Перемежающаяся душевная лихорадка, доводящая до отчаяния. Хочется броситься вниз с балкона или с радостью дождаться смертельной болезни. Но тогда будет еще хуже перед родными. То есть ты вошел в мертвую петлю. Ты хочешь быть философом, мыслить понятиями, то есть быть выше всех в то время, как ты ничтожнейший из них – безработный, захребетник, без всяких средств к существованию, отброс общества, шестерка. Более того, ты ощущаешь, - а ты остр на такое, - что тебя списали со счетов даже те, кто как бы в тебя верил.

Где твоя платформа? Кто тот король, на чьей службе ты находишься как философ? Ты, разоблачивший Бога как чудовищного провокатора.

Можно, конечно, считать философа экспертом пробирной палаты, определяющим пробу высшей истины. Что за бред? Какая истина, кто тебя сюда поставил? Это Бродский был уверен, что есть стихи, потому что есть люди, которые их читают, и поэтому он может быть поэтом. Сегодня довольно посмотреть на этих людей, читающих еще стихи, чтобы броситься бежать, сломя голову.

Однако надо быть и мыслить именно - вопреки Богу провокатору, чтобы известные тебе люди не говорили потом с ухмылкой: вот попер против рожна и сам себя разрушил. Те, кто считает, что приятие Бога оправдывает их в приятии и прочей окружающей гнусности.

Ты существуешь и мыслишь в искривленном, не соответствующем общим понятиям и ценностям мире. Открыта ли тебе вещь, о которой ты высказываешь суждение. Зная, как она ведет себя в системе, ты в этом совсем не уверен.

Открытость вещи у Хайдеггера это Берлин 20-х годов, откуда вышел Хельмут Ньютон.

Согласен ли ты вступить в отношения открытости с сущим? Я, да, но оно не согласно. Я стар, смешон, уродлив, плохо пахну, беззуб, косноязычен до искренности. К тому же смертельно застенчив, ибо помню в себе вышеперечисленные качества. Ну, кто такому откроется…

Но есть и для тебя поле приложения своей убогой открытости – умирающие, больные, ослабшие. Но им нужно не твое понимание, они сами закрыты, они хотят лишь твое время, твои усилия, твою помощь, хотя бы денег. Твое задушевное уродство их еще и оскорбляет.

Хайдеггер научил тебя прислушиваться к бытию. Быть свободным к его открытости. Да, бытие откроется, пожирая нас. Уже одни ноги почти торчат.

Но есть хорошая позиция толкователя открывающегося бытия. Здесь та же келья, бородатый мыслитель в шапочке, книги, перо, бумага. Красивые соображения об открытости бытия и о его сокрытости, которой всегда оборачивается первая. Мыслитель хорошо думает, мы вместе с ним получаем от этого удовольствия, не замечая, как включается, поскрипывая замшевыми словами, механизм мышления, потеряв из виду всякое бытие.

Он воспринимает себя «в бытии» - исторически, как то, что открылось всегда, в едином прошло-ныне-будущем. Тут, естественно, тебе не страшно, поскольку ты в хорошей и большой компании. Ты надуваешь себя мифом, скрывающим, что нынешнюю дрянь, или как ее там называть, можно экстраполировать во все стороны, и там найдется ровно то же самое.

«Что же это тебе все не нравится?» - строго спрашивает жена философа.

Ему не нравится то, что он видит больше обычного, но видит недостаточно для того, чтобы, видя, - в этом быть, то есть быть другим. Эмоции захлестывают, оставляя в текущем ничтожестве. И тогда мысль превращается в страдание.

«Я тебя не понимаю, - говорит жена философа. – У тебя все есть, дети, кабинет, книги, мама. У тебя есть я».

Между прочим, философское мышление здорово затрудняет, если вовсе не отменяет обыденную жизнь, - с ее пространством и временем. Его надо специально туда встраивать, - или университетской практикой, или устройством ad marginem. Это то, что Хайдеггер громоздко называет «сокровенностью присутствующего как отсутствующего». Постоянная мысль делает человека нервным, падким на тишину и отсутствие окружающей активности.

Незамечание этих сложностей заставляло меня думать, что философы склонны не замечать и что-то более существенное, относящееся уже не к ним, а к миру. Хорошо, конечно, думать, что ты вовлечен в целостную ситуацию со всеми ее потрохами, наказанием от судьбы и Всевышнего и не слишком приятным будущем. То есть выставлять себя ясновидцем, заодно подыгрывая тотальной власти понятий с ее наместниками на земле, особенно если те платят тебе деньги.

В любом случае приходится играть мудреца, достойного внимания слушателей.

Можно, однако, играть мудреца перед собой. Замечать, как женщина оттягивает момент близости долгими процедурами в ванной, хозяйственной заботой, вообще желание улизнуть присутствует постоянно. Возможно, она вызывает на охоту за собой, от которой будет всячески отбрыкиваться: не сейчас, потом, я скажу, я сама приду и пр. Или требует подарки. На деле, разрушая желание партнера. Не понимая, почему вместо ласковости на нее обрушивается новый сериал хмурости и недовольства. Не хватает только, думает он, сделаться объектом дрессировки: дашь подарок, получишь меня!

Полной утрате пола предшествует возведение китайской стены между полами даже очень близких когда-то людей. Размышляешь, что, наверное, был в чем-то всегда неправ, если довел до такого, а не до предельной интимности и понимания.

Обучение философии это серия разрозненных конспектов, которые можно отжать до отдельных, непонятно как связанных друг с другом откровений. Вроде: «бытие открывает себя мышлением» (или «мышление возникает открывающимся бытием»). Такие кванты парадоксальных прозрений. Все-таки это поступенчатое блуждание в лабиринте, общий вид, план и смысл которого тебе недоступен.

Конечно, философия даже в таком квантово-книжном виде – сильное средство для того, чтобы выбить из привычной обыденной колеи. Вспышки несусветного. Лестно ощущать себя причинной энергией окружающего, ощущая исходящую от других причину своей неизбывной судьбой. Хотя ведь до сих пор считаешь себя существительным, а не чистым глаголом, который пытается читать, но быстро устает, все время отвлекается, идет на кухню съесть еще одну виноградину, посмотреть биатлон, сказать что-то жене и пр.

Кстати, насчет тождества А=А. Есть разные А - с разной скоростью нетождественности себе. Вообще это должно быть теоретической частью книги «Двойник». Самопознание А через систему и опосредование. Тождество самому себе есть бутерброд – с бытием посередине. Оно придает единственность обоим своим бокам, чреслам, если хотите; полушариям мозга и задницы. Бутербродное бытие превращает нечто по своим бокам в уникальное событие. Мыслящий и страдающий бутерброд с бытием вместо начинки.

Недаром с Двойником можно не столько рассуждать, сколько есть в разных кафе, ресторанах, на кухне, на приемах и презентациях. Двойник силен в поваренных книгах, рецептуре, он любит общаться по кулинарным поводам с Петром Вайлем. «Чтобы сойти с ума, нужны двое», - говорит жена, подразумевая под свидетельницей и инициатором его безумия себя.

Демоны мысли. Так можно назвать то (или тех), кого изучает философия. Жена философа была в этом уверена, глядя на мужа, когда те овладевали им. Прозревать за непосредственно данным тебе что-то иное – вообще нездорово, считает она. Чем бы ты тогда ни занимался, ты занимаешься еще чем-то другим. А, на самом деле, хочешь заниматься чем-то другим, стремишься к тому, чего, как правило, сам не понимаешь. Поэтому так тяжело ему и дается любая работа, что он не может на ней сосредоточиться. Жене ничего не остается другого, как быть доморощенным психологом.

Когда считаешь окружающее тебя вторичным, то возникает мысль о провинциальности страны, в которой живешь, о безвременности эпохи. На самом деле, слаб твой рассудок, чтобы систематизировать увиденное. Слаб разум, чтобы оценить присутствие мира вокруг и в тебе самом, высылаемого бытием. Все мельтешит, как в первый день философского творения Платона, потрясенного ничтожеством беспокойного становления.

Как-то она сказала ему о демонах мысли, которые, по ее мнению, им овладевают, когда у него «портится настроение», что, между прочим, не так: сосредоточенность не есть хандра. Он ответил, что она права: идеи это кванты власти, витающей над нами и обделывающей так, как ей это надо.

«Революция начинается на языке, - сказал он ей. – А мне не хочется ни стоять на страже, ни выдергивать корни, устраивая шабаш парадоксов. Я и тут лишний».

Мы воюем с поверхностью. Это она нас отталкивает, не пускает внутрь, превращает в мячики, стоит на границе всего. Все прочее – шизофрения, как сказал поэт. Надо было вызубрить правильные ответы. Одна надежда на старость, которая отобьет память. Тогда уж просто наощупь придется жить. Описывая при этом свои ощущения свежими, только что с исподу словами.

Хороший философ, наверное, тот, кто умеет наводить мосты между реальным миром и идеальным и быстро по ним передвигаться. Для семейной жизни это крайне необходимо. Не знаю, возможны ли такие философы, даже если они есть в реальности.

Бытие и время. Только то, у чего есть прошедшее и будущее в наших глазах имеет право считаться нами настоящим. Так, знакомясь с девушкой, он видит всю ее семейную предысторию и возможное будущее, типа «посмотри на маму невесты и увидишь, какой та будет», - и всякое желание пропадает напрочь. Кивает ей, улыбается, мнется и исчезает, испытывая облегчение. А можно влюбиться именно и только – во все сразу.

Философия – смиренное мышление, которое приемлет не только других, но и себя самого, так упорно всем своим телом мешающего думать. Ты безвременно погребен в своем мышлении. Но если спросить тебя, что же это такое – «мышление», ты даже сказать толком не сможешь, спорим?

Про мышление, может, и не скажу, а про смысл – скажу точно. Именно смысл заставляет делать стойку, как борзая на охоте. Это ее звук трубы ни с чем не спутаешь. Поскольку именно смысла катастрофически не хватало мне в учебе, - ни в школе, ни в университете, где демонстрировали наглую и безнаказанную ее подмену, полное пренебрежение ею, граничащее с откровенным издевательством. В этом, безусловно, было что-то садистско-мазохистское. Та внутренняя истерика и остервенение в назывании белого черным и наоборот. Может, поэтому, смысл я не спутаю ни с чем, будучи слабым в логике, я узнаю его нюхом. Смысл это всегда событие.

Можно говорить, что люди извращали реальность. А можно, что сам ход вещей, и сами вещи испускали миазмы бессмысленности. На самих вещах лежало проклятие. А вот слова, казалось, можно и нужно выправить, доведя до состояния вечной истины написанного шедевра.

В итоге шедевр оказался бесконечным, соответствуя парадоксу Фреге о бесконечной воронке нанизывающихся смысловых объяснений предыдущих объяснений. Поэтому надо было достичь гуссерлевской стерильности выраженности, застывшей эмблемы афоризма, а еще лучше неологизма в чеширчатом соединении с другими неологизмами.

Более того, философия межпредметна, и поэтому как бы заранее предполагает синтез различных языков науки, техники, культуры, от лингвистических, математических, химических и прочих штудий до экскурсов в древние языки, поэзию и самые разнообразные художественные стили. Философ – стилистический протей, и причину этого еще надо выяснить. Жена – первая, кто перестает тебя понимать. И ты анализируешь место своего желания всем нравиться, а ей, в первую очередь, без очевидных на то оснований, среди вспышек своего гнева и слабоумия.

Особенно тяжела обреченность ничего не знать наперед. Есть разные способы ее компенсации. Это плетение умственных, т. н. философских сетей. Замена реального будущего собственными творческими проектами.

На обратной стороне смысла находится скука. Он знаком с обоими, но бежит от одной. В какой-то момент чтения текстов начинает казаться, что все пишут об одном, - Хайдеггер, Делёз, Николай Кузанский. Надо понять, что же это за предмет, который они имеют в виду. Для интереса он говорит себе, что это зашифрованный язык тайного общества, существующего с появления первого человека, что сам мир был сотворен с этим условием. Это то, что Соловьев назвал Софией, а софиологи – четвертой ипостасью.

Топология вообще важнейшая из наук. Мы встречаем будущее не брюхом, а кожей. Брюхом мы боимся того, что приходит из прошлого. Внутреннее и внешнее меняются местами, сводя с ума в сердечный приступ и наоборот. Общаясь с женой, идешь по лезвию ленты Мёбиуса, этому дьявольскому изобретению продвинутого в жопу ума, когда, пробираясь партизаном из внутреннего во внешнее, оказываешься и там, и тут, и нигде, и, главное, всюду немцы.

О философском образовании. Когда все книги от томизма Жильсона и феноменологии Гуссерля до психоанализа Лакана и дзен-буддизма Судзуки, которых не было на русском во время твоей учебы в университетской библиотеке, вдруг разом становятся доступны, остается только выбрать правильно тему их освоения. Это – самосовершенствование в молчаливых беседах с женой.

Вынос собственного «я» за пределы себя, наблюдение за ним, ощупывание и анализ с помощью текстов великих мужей – по вечерам. И доение этого же «я» на страницах своих разветвляющихся и бесконечных текстов – утром. Поскольку хочешь, достигнув области крепкой и злачной, создать своему «я» достойное вечное прошлое. Конечно, ты не сочиняешь это прошлое, оно возникает само, по мере роста «я».

Является ли жена философа важнейшей из книг его библиотеки? Это стоит обдумать в связи с отношениями растущего «Я» и Ты. Но человек, воспитанный книгами и ведущий от них свою родословную, - не рассуждает, а делает ссылки. Для него предмет вдохновения – самая запечатанная со знанием книга. Он дрочит на «Семинары» Лакана с проблемой отношения «я» и бессознательного, на «Я и Ты» Мартина Бубера. Вдохновение растет, становясь устойчивым. Можно изливаться в очередной порции философской лирики.

Переход к философии это знак какой-то травмы пациента? Отказ от принципа реальности во имя принципа удовольствия и нирваны? Почему нет.

Под отказ от принципа реальности подпадает и тело философа. А, стало быть, отчасти, и жена философа, с этим телом имеющая дело, как будто это ей так уж очень нравится, что неправда.

(Даже такие простенькие суждения вызывают чувство удовольствие, что свидетельствует об одноименном принципе, удовлетворяемом философией).

Философия это радость от отсутствия реальности, когда никого вроде бы уже и нет. Ему нравилось воображать себя волонтером. Всякий философ это еще и миф, «почему он это делает». Удовольствие от мысли подстегивается будущим семейным похмельем безденежья и никчемности.

Психоанализ философии в лице философствующего предполагает в его начале какую-то личную заминку, невроз, нехватку, компенсацию. Почему-то никто не решился сказать, что и Бог, сотворивший мир, был невротиком, так что в этом вроде как ничего постыдного. Нетравмированный Бог мира бы не создал. Просто – так есть.

Не стыдно и то, что человек философствующий хочет выйти из этой цепочки реальности, сотворенной его отцом, Богом, страной, кем угодно, этим супер-эго. Хорошо, что Бог не был философом, иначе мир был бы иным, а, стало быть, эта вакансия приберегалась для тебя.

Тут и открывается самое интересное. Только сумасшедший может понять, что в мире на самом деле происходит не то, что о нем и по его поводу говорится. Все вывернуто. Люди себя гипнотизируют словами, которыми их загипнотизировали. Философ, протерев себе глаза скептическим отваром, выглядит полном идиотом. Принцип реальности есть принцип иллюзии.

Теперь следующий ход: вы женитесь. Первые двадцать лет жена верит вам. Следующие двадцать – так называемому принципу реальности, поскольку вы так и остаетесь в жопе, несмотря на видимую смену режимов и временное облегчение участи, пока ситуация не устаканивается в прежнем иллюзорном виде.

В человеке, которого с удивительным постоянством сношают, что бы он ни делал, есть нечто отвратительное, в этом она права, и удивительнее всего, как она это не видела с самого начала. Жене философа принцип реальности тоже дается с большим трудом и с и чудовищным опытом жизни.

Философия не только начинается с удивления, но и заканчивается удивлением. Это что-то вроде тихого творческого помешательства, потому что сказать об этом, чтобы тебя поняли, можно только вечности, да и то, потому что она отвечает нам тем, что мы сами себе хотим сказать, но еще не знаем.

Чистое вопрошающее удивление, - что может быть лучше и краше.

Все, что сказано было человечеством, это речь, которую оно держит к тебе. Ты же обладаешь своим языком, качества которого не обсуждаешь, как бы тебе ни хотелось самоуничижения, - языком, который дешифрует для тебя эту человеческую речь, чтобы изменить тебя то ли навстречу ему, то ли в противоход твоего личного творчества и самостояния в вечном холодильнике.

Прежде всего, не надо бояться быть собой, дешифруя речь человечества в свою пользу, а не доверяясь ей, как голосу свыше, как это обычно происходит. Но язык, на котором происходит дешифровка тоже тебе дан не совсем теми, кому бы ты верил. Язык и мил, да под подозрением.

Жена выступает в роли корректора, Другого, когда, приходя с улицы, а не восставая со сна в контексте семьи, приходя от Других, замечает, что с ним что-то неладно, что он «как будто из подземелья вылез» за то время, что ее не было, хотя он не уверен, что, когда она была, то особо обращала на него внимание. Имеет ли это ее высказывание для него какой-то значимый смысл, который его перестроит?

Служба, зарплата, общение в коллективе коллег затушевывает общую трагичность личного существование, переводит недовольство собой и бытием на других людей. То, что мы полагаем социальным фиаско, лишением гарантий обыденного существования есть подлинная жизнь философа. При этом и существует минимум социальной защищенности: дом, кабинет, письменный стол, книги, интернет, еда, желание похудеть, чтобы лицом и телом соответствовать внутренним поискам. Ты еще и работаешь над своим внешним «я», предъявляемым людям. Например, думаешь, что ему кстати была бы общая серьезности и хладнокровное равнодушие, к друзьям и знакомым, например.

Жена взваливает на себя минимальное обеспечение семьи, насколько обстоятельства этому благоприятствуют. Доходы последних 15 лет не сравнить с предыдущими 15-ю годами.

В общем, ты занимаешь позицию эскапизма. Не то, что мир во зле лежит, он тебя не особенно интересует. Ты знаешь людей. Ничего хорошего от них не увидишь. Более того, увидишь плохое. Почувствуешь плохое, в связи с деятельностью государственных структур, для которых ты вещь и отброс, муха, которую надо высосать. Увидишь плохое и от отдельных людей, преуспевших в темных магических действиях. Это тот хулиганский хаос невменяемых человеческих существ, пронизывающий российское общество, в котором ты живешь.

Человек мыслящий не может не дистанцироваться от него. Хотя бы в целях выживания.

Можно ли найти в себе и в ком-то рядом с собой зерно смысла, которое проросло в обществе, несмотря на мертвечину его структур – ты оставляешь в данный момент без ответа.

Удивленный человек не от мира сего. Ему нужна дистанция для удивлений. Хотя бы на расстоянии рукописи.

Между прочим, тебе постоянно навязывается картина мира, в которой тебе нет места, потому что это мир функций, вещей, обязанностей, но не мир интимного самочувствия, не человеческий мир.

Философия интимного самочувствия себя и других, вот первое, что пробуждает тебя - в противовес общепринятому миру.

Интимное - это ужасное, культовое, священное, трансцендентное, говоришь себе. Так ли это на самом деле? Бог весть. Но тебя это колышет, мыслящая бумажка на сквозняке.

Впору вести речь об интимном противочувствии. Ныне основной вопрос философии – кто философствующий? Неужели он совсем идиот, что не видит, как все его сюжеты мысли прочерчены заранее?

Философствовать он может только над пропастью своего отсутствия, внутри парадокса. Между Ахиллом и черепахой – вот его место и время, из которых его выдавливают персонажи мышления.

Это интимное самочувствие личного небытия. Но при этом еще вместе с женой, как круглой луковкой для мысли, которая тебя с ней вместе вытащит.

Жена философа определяет границу его мысли. Казалось бы, он может понять все, включая иное, то есть то, что не есть он и его. Однако в этот момент ты впадаешь в ступор, прострацию, в зевоту и сон. Ты не можешь помыслить то, что ты не можешь помыслить, потому что не хочешь этого. Есть нечто, от чего ты отделен, не желая переходить эту границу. Ты нормальный человек. Ты можешь остановить свое мышление, когда оно останавливается само. Ты следуешь вслед за его остановкой, принимаешь его. В этот момент ты готов жениться. Готов не быть. Готов плыть по волнам. Готов отказаться от мысли. Ты принимаешь решение не думать, поскольку сама мысль отказалась от тебя, и ты приемлешь ее отказ.

Ты не теряешься в ином. Останавливаешься перед ним. Возвращаешься в себя. Фиксируешь остановку мысли. Ложишься спать. Женишься. Идешь есть. Жена – зримый памятник остановки твоей мысли и твоего приятия этой остановки. Есть граница мысли, и вот она.

Мысль может понять не-мысль, добро может понять зло. Но ты не приемлешь ни эту мысль, ни это добро. Ты дистанцирован от них, ты в себе.

Отторгнутый и от мысли, и от добра, как своих предметов, ты интимно самоуглубляешься в своей покинутости ими. Тот, кто мыслит постоянно, не может быть женат, так как его мысль разъедает и возможную жену. Но тот, кто останавливается в своей мысли, женится на символе своей остановки, возводит эту преграду перед собой. Отталкивается в интимное самочувствие. В паузу перед мыслью. В выдох и в выход иного входа.

Он, ненавидящий себя и свое лицо, никак не мог понять ее наслаждения быть, ее обид, что он ее не фотографирует постоянно, что он не говорит ей все время о своих чувствах к ней – в тот момент, когда она о нем вспоминает.

Эрвин Роде, друг Ницше, и автор «Психеи» называл женитьбу причиной отрегулированного хода часового механизма жизни.

Жизнь философа не может не быть неудачей. Иначе это что-то другое. Предел терпения есть и у жены философа. Значит, перед ним зеркало его неудачи.

Если он преуспел в своей нефилософской жизни это зеркало, которое ему льстит, и тем паче искажает. Если не преуспел, - умаляет подчистую. В общем, кошмар. Та самая отделяющаяся ступень ракеты, что дает шанс вознестись к трансцендентному. Надо просто правильно все рассчитать.

Значит, надо быть физиком и математиком супружеской жизни. Плюс сопротивление материалов.

В ожидании вызова бытия сам конструируешь его из подручных материалов подозрительного свойства. Людям поневоле надо верить в науку, не подрывая древо познания своим любознательным пятачком.

Обычно считается, что если ты жив, значит, уже «вызван». Изволь себя практиковать и не кобениться. «Практика» же идет между двумя полюсами: чистым безумием и чистой верой в то, что выше тебя и не проверяется ничем, кроме твоей нужды в нем. Остается, стало быть, «практика», как таковая, с ощутимым истечением из тебя времени и сил, бесплатно отданных на нее.

Как говорил Ницше в «Ессе Номо», болезненное принуждение к бездействию, праздности, выжиданию и терпению и есть то, что называют словом «думать», не надо ля-ля.

Но, чем дальше, тем все плотнее в игру мысли с самой собой и с женой мыслящего философа вступает призрак заканчивающегося времени, госпожа смерть. Сначала даже не поймешь, высказывается она или просто смущает твою мысль, незримо отклоняя ее в сторону. Наконец, по мере укрепления честности, ты принимаешь ее во внимание, пускаешь в свой круг, участники которого берут ее за руки, начиная вместе притоптывать, пританцовывать.

Никто не может мыслить в условиях бесконечного времени.

Из вчерашних мыслей о смерти готовится лучший завтрак – отчаяние. К обеду понимаешь: чтобы быть, надо предпринять что-то экстраординарное. Никто не поможет, потому что некому помогать.

Кстати расстраивается и желудок. Не железный все-таки.

С ужасом смотришь на себя, второй месяц погруженного в философию. Можно представить себя и на второй год, и на десятый, и вообще. Надо что-то делать, и немедленно. Никто не поможет. В люди возвращаться некуда. Метафизика, куда ты так рвешься, в природе отсутствует.

Остаются ежедневные записки сумасшедшего, размещаемые на сайте?

Главное, не подавать вида жене. Безумие заразно, она тут не причем.

Надо головой пробить стену, которая не только вокруг тебя, но и внутри тебя, стену, которая ты сам.

Тело философа, которое, что бы ты ни думал, надо куда-то пристроить. Вместе с мыслящей о нем головой, между прочим. На самом деле, это тело и является предметом трансцендентальной заботы. Потому что в этом мире места ему нет.

Супруге же философа тело это, более или менее, мило. Во всяком случае, больше, чем голова, что бы сама жена по этому поводу ни говорила или возражала. «Умная голова дураку досталась», - это лишь перевернутое с ног на голову отрицание этой самой головы.

Тело философа – вот основной предмет распри между философом и его женой.

На самом деле, философ – автор и герой детектива, который он пишет и разыгрывает одновременно: куда девать свое убитое тело, так, чтобы скрыть при этом его убийство, представив живым.

Этот момент напряженного поиска места для тела, которому нет места, с последующим прыжком в исчезновение и есть начало философствования. Но что дальше-то?!

Что же, как говно в проруби, болтаться между этим миром, где нет тебя, и тем, которого нет вообще?!

Учтем при этом еще натянутые от неопределенности нервы и форменное гавканье с обеих сторон. (Вечное возвращение – это форма логического круга, по которому человек, как олимпийский посланец человечества, вынужден бегать, как в бреду, да еще с самим собой в виде факела мира).

Философы обречены ходить по логическому кругу, как умные лошади в цирке создавшего их дрессировщика. Тела при этом складируются. «Что здесь делают жены?» - восклицает кладовщик.

А то и делают, отвечаешь ты молча. Философ, как мастер стрельбы по-македонски, с обеих рук, просто обязан в одно и то же время быть и не быть, входить в бытие, из него выходя, вращаться и пульсировать, открывать, закрывая и т. п., то есть быть натуральным подонком, но, отдавая себе в этом отчет и подыхая, как собака, причем, сохраняя ровное дыхание и хорошее настроение, чтобы никого не заразить умственной чумкой, которая, хоть и не передается, как куриный грипп, людям, но ведь затопчут ногами, если что почувствуют, это запросто.

Поэтому и женат, что беспредельно одинок. А те, кто одни, те не одиноки, иначе давно бы умерли или с ума сошли. Это легко проверяется.

Но самое поразительное ощущение, когда приходишь на кухню, где жена смотрит кино по телевизору, и, улыбаясь, стоишь какое-то время и смотришь на экран вместе с ней, - выдавая себя за живого. Вот это ужас!

Потом возвращаешься к себе в комнату, в которой компьютер открыт на тексте книги Ясперса о Ницше или Барта о Барте и понимаешь, что ведь тебя нет. Ты – машина для бесконечного чтения и больше ровно ничего. Ноль без палочки, как говорила твоя мама. И что делать? Садишься читать.

Надо притворяться. Иначе жена спросит, куда ты дел тело? И так она не поймет, что это он то в воду опущенный, то весь живой, маниакальный, под юбку лезет. Вас Шевелевых не поймешь.

Но иначе не понять написанного философами, кроме как если тебя не будет, шепчешь себе, успокаивая. Дотянешь до ночи. Спрячешься в сон, как будто ничего не случилось. Но тебя нет, ты изъят, не нужен, уверяя при этом себя, что это они все не нужны тебе: имманентная метафизика спрятанного трупа.

Психоанализ трупа (пустого места; бестелесной головы). Говорят, что для того, чтобы найти отсутствующее в природе место, то есть себя, ты должен пройти психоанализ.

При этом давно ходят слухи о сознании, как о «засланном казачке». Это всего лишь система связи с остальными. Ты думаешь, что говоришь с самим собой, с Богом, с провиденциальным собеседником, а все, между тем, посылается на общий пульт, который, - и это самое обидное, - никем не прочитывается и не отслеживается.

Ты спрятал труп, а голова твоя, оказывается, работает на чужого дядю, которого, к тому же, вообще нет. Тихо текут мимо тебя нереальные истолкования того, что ты не видишь. Оказывается, ты спрятал не труп, а самого себя. И правильно сделал. Твое дело – излучать радиацию слов и смыслов, заражать окружающую среду, которая, что - стадо экологически чистых, патриотических баранов?

Вздохнув, ты вновь внедряешься в историю этого места, вычеркивая очевидные подставы. Впрочем, стоп, машина.

Философия брака. Философствовать, как доказали французы, можно и нужно по любому поводу. Правда, не всегда есть для этого средства. Для феноменологии семейной жизни явно недостаточно одинарного рассудка. Нужен – двойной, как капуччино. Семейная жизнь это двойное письмо, друг по другу. И читать его надо в четыре глаза. То есть тут другая оптика. Принято говорить, что в семейном союзе нет правых и виноватых, - оба хуже. Так не бывает, наверное. Просто и этика нужна стереоскопическая.

Иначе говоря, мы живем не только «дворянско-руссоистским телом» Льва Николаевича, познаваемым, как норма, на уроках литературы, но и семейным его телом с Софьей Андреевной.

Наверное, проще всего подойти к анализу с точки зрения системы оппозиций, по Леви-Строссу. Ибо, куда оппозиционней. Она страстна, он умен. Он извилист и ироничен, она пряма и простодушна. Когда начинается письмо друг по другу, то уже вскоре ничего не разобрать. Простодушная захватывает бразды правления и выговаривает ироничному, который вообще отказывается от речи как инструмента неадекватного в семейной жизни.

Обычные разговоры, оборачивающиеся невротическим прокручиванием скандала, он заменил притчей своего присутствия, впрочем, так и оставшейся неразгаданной ею. Наоборот, она взрастила свое презрение к нему. Молчание мужа было для нее ненаказуемо. Стало быть, она взрастала в самой себе.

Ему же казалось утомительным высказывать то, что потом все равно будет воспринято так, как желательно это воспринять, а не так, как сказано. Устанешь объясняться.

Тем более что это соединено с общей отечественной традицией сказанного слова как улики, как доказательства скрываемой вины, как ниточки преступления. Не имеющий словесной власти, но говорящий, – виновен в каждом своем слове. Таков муж, который дотоле не пришиб свою жену.

Он пару раз попался на подобную комбинацию вынуждаемого насилия, а потом отступил дальше вглубь, где его так просто было не достать. Письмо восполняет немоту, как это и положено.

 

III.

Муж – философ? Главное, не расчесывать. И так будет хорошо.

Философский дневник-лествица

Детский сад

Для чего живешь, просыпаешься, переходишь от сна к яви, от третьего лица к первому и обратно? Для того чтобы подражать самому себе, чтобы было, кому подражать этой ученой и бородатой обезьяне. 

Дети, бегающие в детском саду перед домом, которых видишь из окна далеко внизу, резвы, крикливы и непонятны, как ты сам всю свою жизнь – с детства и до момента, пока не замер, отдав себе столь же детский приказ: «замри, умри, воскресни». 

Писательское я рождается медленно, с мучениями, недолго живет, скукоживается и умирает до смерти своего бионосителя. 
Надо установить планку повыше. И подпрыгивать, подпрыгивать. Детский сад взрослых уродов. 

Поль Валери любил подчеркнуть, что никогда не писал, кроме как на заказ и по просьбе, – sur commande ou sur demande. Каждому свое. Вернее, «заказ и просьба» исходят из разных источников.

Сознание

Пока идешь по солнечной стороне улицы из магазина, где накануне «дня России» купил по скидке «Российский» сыр и «Российскую» колбасу, чего только не надумаешь. 

Сколько времени проводишь в сознании – за день, месяц, жизнь? Кажется, всего ничего. Сначала жалеешь, что мало. Потом недоумеваешь, зачем вообще. В молодости это новость, редкое состояние. В энтузиазме к нему подверстывают - молитву, стихи, безумие. Слова и мычание придают возбужденному сознанию форму, держат его на распялочках. 

Оставим эти рассуждения за главным: зачем нужно то, что производит впечатление вечного, если в нем нельзя остаться хотя бы ненадолго? Что за странные каникулы от жизни, тут же прерываемые обычными уроками нужды, еды, страсти, страха, сна, общения и поддержания в порядке собственной человеческой маски. Знаем мы эти состояния сознания или делаем вид, что знаем и помним, пытаясь рассказать о пребывании в нем – то ли самим себе, то ли другим в себе, то ли себе в других? 

Говорят, кто-то должен мыслить, чтобы эта способность не оставила всех остальных.

Фальшак Диогена

Случилось историческое событие: молодежная сборная России по футболу проиграла отборочный матч команде Фарерских островов. А на новостных сайтах этого нет в помине нет. 

Какое-то навязчивое ощущение общей невменяемости. Самое время для философии, которая вовсе не то, что мы думаем, а довольно радикальная штука. 

Диоген, тот, что «из бочки» и «днем с фонарем», был потомственным фальшивомонетчиком. Когда он усомнился в своем криминальном предназначении, дельфийский оракул подтвердил: «перечеканивай монету, не бэ!» 

Платон, став с годами лояльным к тиранам, лишь бы было полезно ему, называл Диогена взбесившимся Сократом.

Как жить в мире перевернутых значений? Думать, отключив эмоции. 

Понятие "школы" пришло из греческого, где означало "досуг", то есть прямо противоположное для нас. Свободное время, когда можно, наконец, что-то узнать и чему-то научиться. Это не наша школа, где начинают делать нелюдь, продолжая потом всю жизнь, а, скажем, нынешний телевизор. Где про Фареры ни слова, зато все время показывают президента, пробующего в Дагестане снайперскую винтовку спецназа, из которой застрелили местного министра внутренних дел. "Хорошая", одобряет он.

Катехизис

Прослабило эпиграфом. "Чем продолжительней молчанье, тем удивительнее речь". Николай Ушаков. 

Когда молчишь, не врешь. Когда ничего не делаешь, не приносишь вреда. Когда нет денег, не мечен теми, кто выдает их под залог, чтобы все были, как они. Мол, шулерская пулька на всех расписана. А кто не сел, тот проиграл. Нет, не садись с шулерами. 

Бред, сон, загробная жизнь зависят от социальных связей и трения о них еще больше, чем обычная дневная жизнь, - потому что там спрятаться некуда. Чем тоньше натура, тем трение изнутри о людей болезненнее. Тяжело, когда о тебе думают. Еще тяжелее, когда ты думаешь, что о тебе думают. Говорят ведь, не плачьте по умершим. И того пуще, - не думайте о нас. Больно ведь. 

Замечательный факт: Сергей Геннадиевич Нечаев, отец терроризма и автор "Катехизиса революционера", преподавал в 1860-х Закон Божий в Андреевском училище на Васильевском острове.

День седьмой

Один старый поэт, начавший свою карьеру поэмой «Триппериада», из-за которой его выперли из 6-го класса школы, любил, едва проснется, подходить к окну и смотреть на улицу, птиц, деревья, небо, людей, названия которых со сна еще не всплыли в сознании. Словно нет названий, нет еще слов. А я, например, со сна не могу сразу вспомнить, кто это видит все вокруг. Не как его звать, а вообще кто это? И страшно, конечно, что не тот, кто надо. Здесь два пути: вспомнить, кто ты такой, или не вспоминать. 

Самое неприятное в положении безработного это отсутствие праздников и выходных, которые сначала ждешь, потом ими наслаждаешься, потом сожалеешь, что прожил их зря. Без праздников остается лишь загружать себя до предела, чтобы головы не поднять, света божьего не видеть. Жизнь коротка, страдание многосерийно. Когда работал, переживал, что ничего толком не успеваешь, но вяло текущая зарплата оправдывала существование. Бог тоже зарплату не получает, приходится оправдывать себя самому. Он день отдыха и для себя отвел или только для твари?

Упорная строгость

Почему-то философы никогда не жалуются на недостаточность разума. Не Логоса, а своего - то новенького и блестящего, то разбитого как старое корыто. Нет жалоб и на нужду во сне, еде, постоянном отвлечении от ума и на то недумание, из которого состоит жизнь. Один Сократ говорил, что ничего не знает, да и то с подковыркой: все не понимали, шутит или нет. А какие шутки...

Прочие философы, наверное, полностью соответствовали своим мыслям. То ли вундеркинды, то ли сверхчеловеки. А у самих руки бегают во время cogito, или костяшками пальцев любят трещать, не говоря об излишнем потреблении красного вина. Из-за величия не заметили и коренного изъяна ума, навешивающего такие фальшаки общей картины мира, что, когда очнешься, дурно становится.

Не говоря уже о росте информации на порядки, из-за чего наша адекватность держится лишь нашей уверенностью в ней и мыльным пузырем реноме. А взглянешь со стороны, - маленькая норка в песке, выкопанная в бескрайней пустыне. 

Остается держаться девиза Леонардо: hostinato rigore - упорная строгость. Ну-ну. 

Впрочем, само ощущение недостаточности ума открывает новые перспективы понимания.

Дурость в кредит

"значения даже не перевернутые - их нет. Или, скажем, значения возникают ситуативно" (Таня Щербина)

Людям словно не за что уцепиться, - ни будущего, ни прошлого. Остается схватить то, что сейчас, - съесть, прогулять, получить удовольствие, нахамить. Страна вне истории, граждане в скороварке. Похолодало, значит, все лето будет холодным. Жара, - стало быть, глобальное потепление, полюс подтаял. Нефть подорожала, - глянь, как украсилось по бокам казанское направление электрички. Не те халупы, что прежде, встаем с колен. Нефть подешевела, - по кредитам не платим, заводы остановлены, фронт прорван, армии бегут. Эмираты чихнули, нефть опять в цене - ура, футболисты ломят, гнутся шведы перед армейскими негритятами. Это безбашенный сериал, который пишет недоумок, забывший про объявленный сюжет. Прогноз погоды исчез. То грозовое предупреждение в штиль. То рушащиеся под ураганом деревья, дома, цивилизации. Не сметь быть умнее поставленного всем на страх тотемного муляжа! У Бродского была книжка - "Меньше, чем сам". А нам уж некуда меньше. Осталось лишь "Больше, чем сам".

Счастливое, если вдуматься, время - все накануне, мы все во власти Божьей. Не жизнь, а сплошь предчувствие. И дурость по невозврату за кредиты скоро вся выйдет.

Вольное общество

Наткнулся на описание герба Санкт-Петербургского вольного общества любителей прогулок (возникшего примерно одновременно с Обществом друзей признательности и многочисленными декабристскими кружками). Над щитом - зонт под тучей, две трости, на которые напялены калоши, и два сапога с лорнетом на черной ленте. Чтобы отвести подозрения в чуждой идеологии фланирующих денди, вольные любители развивали теорию "благотворительного влияния гигиенических телодвижений на воздухе". 

Гражданское общество начинается с пустяка. Каких-нибудь полтора века, и вот уже стиляги хиляют с чувихами по Бродвею. Наплевав на строительство коммунизма и негодование людоедов, просто так. Помню, как рецензировал книжку немца, который прошел пешком от Берлина до Москвы, повторив маршрут своего деда и, конечно, сообразив, почему тот потерпел неудачу, да и сам, если бы знал, никогда не повторил свой благополучно закончившийся опыт.

Помню рассказ Пети Капкина, как он шел из Москвы в Петербург, а в районе Бологого был покусан дикими собаками. 

И я бы, как встарь, был сподвижником вольных любителей прогулок, кабы не ушел в иные пространства интернета, для которых обычное - факультативно. Среди мнений по поводу нынешней Москвы все сходятся, что это не место для гулянья: утрачен человеческий масштаб, нечем дышать, да и просто опасно для жизни - собьют и не заметят.

Упёр

Душевно тонкие люди брюхом чуют как занимаемое ими место раздражает тех, кто хотел бы его занять. Как бы ни старались съежиться, стать меньше, исчезнуть, - все равно вызывают недовольство, едва не ненависть. Это нормально, говоришь себе. Прыщ мешает, хочешь его срезать, чтобы не было, и он сразу вон какой! Не хочешь никому мешать, и потому тебе нужна отдельная комната. Или хотя бы письменный стол. Или угол, в который забьешься, а громко включенный телевизор доводит до обморока. Люди, может, с работы пришли, хотят отдохнуть или плохо слышат. А ты ни жив, ни мертв.

Почему, чем меньше хочешь себя навязывать, тем больше места занимаешь? Когда меня приглашают в гости пожить, говорят: "У нас есть для тебя отдельная комната". Когда мне было лет двадцать, пятилетняя девочка сказала: "Ты к нам не приезжай, у нас нет для тебя отдельной комнаты". На лбу, что ли, написано? 

О чем бы ни подумал, кажется, что не хватает еще одного движения мысли, чтобы все оказалось прямо противоположным начальному посылу. 

Жизнь и мысль играют в прятки. Одна ищет другую там, где та только что была, а уже ее нет. 

Гегель вообще подозревал их в договорной борьбе нанайских мальчиков. 

Так или иначе, а назад хода нет. "Упёр!" - говорила бабушка. 

Это такое существительное: упёр.

Таблица Менделеева

Классическое образование это когда переводишь время на латинские формулы. Латынь только кажется мертвой. Она расширяется вместе с наматыванием будущего на точно сформулированные мысли о нем. Иначе бы мы потерялись в местности без ориентиров.

Некоторые переводят время на стихи. В случае беспокойства, повышения температуры и сердцебиения сама собой рождается молитва. Слова всегда найдутся. Жар молитвы выжигает лишнее. Круговерть стиха укрепляет имеющееся. Колеблешься на весах, как погода. Не на тех аптечных весах что с чашами и стрелкой, для страшного суда, а на обычных, напольных, для текущей плоти. 

Еще рекомендуется выдерживать себя в крепком рассоле слов и поступков, от которых отказываешься. На которых лежит запрет, которые существуют в зачеркнутом виде. От них тело и дух становятся слегка задубевшими: хорошая кожа, классная ветчина, оптимальная крепость спиритуса, по Менделееву.

Тот, кто за нас пишет

Самое сложное в жизни, в том числе, в ЖЖЖизни, придумать того, кто эту жжжизнь ведет. Большинство почему-то выдумывает двойника немного глупее их. В этакой сиротской одёжке на пару умственных размеров меньше, чем надо. Известно же, что с иностранцем надо говорить громче и коверкая слова на "ихний" лад, а со своими чуть придурочнее, чтобы им понятней. Или, по крайней мере, не пришибли.

Человек на людях вообще глупее себя. Если он только на людях и живет, то превращается в особый антропологический тип. С ним лучше не вступать в объяснения. 

Я бы, наоборот, подрядил писать того, кто поумней меня. К примеру, читаю новости, глаза застит ненависть и отвращение. А он хладнокровно: festinatio justitiae est noverca infortunii - торопить справедливость, значит, призывать несчастья. Или через губу мне: desipere in loco - безумствуй по месту... При этом признавая, конечно, что corruptio optimi pessima - коррупция достойнейших попахивает бездной. 

Вроде бы занудство говорить на одной высокой ноте. Но возраст хорош тем, что можно не притворяться дураком. Наоборот, надо постоянно притворяться умным, чтобы хоть как-то удержаться от подступающего слабоумия. Вот тут-то опытный врач тебя и фиксирует.

Человек подлец, да труп молодец

У подъезда напротив собрался народ, но не свадьба. И не стрельба. Я вспомнил, что совсем недавно так выносили покойника из дома. Сначала крышку гроба, ленты, венок. Потом выносят гроб на табуретки. Вокруг несчастные родственники, соседи, дети, случайные прохожие. Восковое лицо покойника, цветы. Бывает, что оркестр играет похоронный марш, и даже некоторое время несут гроб по улице до похоронного автобуса. Люди тихонько переговариваются: от чего? долго болел? сколько лет? дети остались?

Когда это исчезло, спрятавшись в морги и ритуальные залы? Вместе с отказом от "коммунизма"?

У Ленина, кажется, была идея, чтобы куранты на Спасской башне чередовали по часам "Интернационал" с похоронным маршем. За ужасом диктатуры и ненависти мы недооценили коммунистический культ приобщения к большинству, то есть к покойникам. Не к наворованной же нефти, как нынче. Большевистскую практику умерщвления оценили, а теорию нет.

Или в этом был явлен православный культ мощей, предков, обоженной плоти, которая уже не согрешит, а потому достигла идеала и Божьего предназначения? Бог плохого не сотворит. Человек подлец, да труп молодец. 
До революции хоронили по пяти категориям. Скоро подойдет время администрации президента и тоже наладят. 

Недавно маминой одинокой соседке, моей, кстати, ровеснице, знакомый, стремящийся зацепиться за столичную жилплощадь, которой мало не бывает, предложил записать на него ее малогабаритную трехкомнатную квартиру, взамен обещая похоронить по высшему разряду. Восточный человек, еще знает традиции.

Мера людей

Философы объясняли мир, потом изменяли, теперь пытаются стать им, - в виде мыслящей вещи, высланной, по Хайдеггеру, из недр бытия. Стать частью круговорота вещей в природе. 

И опоздали. Вещи выходят из обихода. 

Раньше говорили: человек мера вещей. Потом: вещи - мера людей. Потому что вещь - предмет обмена, желания, процесса питания, жизни, смерти, удовольствия. Предмет экономики, берущей человека под контроль. Вещь раздута пустотой человека - пузырь инвестиций, не подтвержденных возможностью переваривания. 

Пузырь лопается, не исчезая, а превращаясь в бесконечное множество пузырей. Вещи исчезают из обихода, не потому, что их мало, а потому что бесконечно много. 

Вещь стала виртуальной, сетевой. Человек - дурашка картонная, ему не надо все присваивать, съедать, раздуваться, а то червей не оберешься. Вещь из идеи фикс становится индексом интенсивности и глубины переживания среды. 

Пример - интернет. Его не съешь, не присвоишь, не переваришь. Он средство интенсивного переживания жизни. 

А философия началась удивлением и продолжается им. Лишь субъект удивления не ясен: так, некая мера вещей и людей - существующих, что существуют; несуществующих, что не существуют.

Теория познания

Позвонил Коля с дачи в Отдыхе, что ему приснилось, как он живет в огромном дворце, здесь, в России, охраняя могилу Ницше. Я стал ждать собственного сна. Снилась долгая, напряженная мулька с опасностью для жизни и переодеванием в спецодежду, в которой надо было куда-то добраться, неся муляж с живой человеческой головой.

Михаил Наумыч точно заметил, что, когда засыпаешь с ноутбуком в руках, думая быстрее проснуться, чтобы опять погрузиться в бесконечно интересный контекст, где закручены все смыслы мира, жизнь обретает иную форму, чем прежде. 

Сны при этом как провал в совсем иное. Они как коллективный дым над Освенцимом. Как странная гарантия, что утро вечера мудренее. Просыпаешься с головной болью, которая потом исчезает.

Когда выходишь на улицу, взгляд останавливается. Там пробел, пауза, автомобильная пробка, столбняк в метро, пролистывание часов работы. Ты привык к иной скорости поступления информации. Там ничего не происходит, даже когда что-то случается. Отстой, погруженный в погоду. Другая форма сна, позволяющая восстановить клетки организма. Ты сам привык выбирать, о чем и как думать, что видеть, а тут плотный морок с жирной розочкой телевидения сверху - для полной тошноты.

Люди, читающие книги, имеют свою судьбу

Дело не в том, чтобы читать, но чтобы читать с той скоростью, после которой мир будет иным.

С интернетом число важных книг, которые надо прочесть, увеличилось на порядки. Еще надо разгрести книги, лежащие дома. Хранение утратило смысл, лучше самому отправить их на помойку, прочитав и поняв. 

Читая, видишь, как за книгой встают десятки и сотни с ней связанных. За каждой из тех - десятки и сотни других. Приятель, сочиняющий любовный роман или мемуар о детстве, не хочет видеть, в ряд с кем встанет. Видя себя средневековым мастером, тихо выпивает, выпиливая лобзиком прекрасную вещь. Он прав. Бытие там, где мы суть. 

Но богатые все богаче, бедные все беднее, читающий книги читает все круче, не читающий не читает уже вовсе. Оползень чтения расслоил содержание на гнилую воду и чистое масло. Былые колышки сознания, вбитые родительским книжным шкафом, сгнили. Надо читать, чтобы понять: растущая скорость непрерывного чтения - вылистывание мусора и отбор подлинного - продлевает жизнь в неизвестную бесконечность. 

Все труднее стало приходить в себя. А потом долго никак не выйдешь.

Фирса в аттачменте забыли

Видит Бог, не пошел бы, даже если б позвали. А меня не позвали. Ну совсем не позвали...

Выйдя из игры, видишь, как играют на несуществующем поле. Банкиры без денег, художники без искусства, футболисты без мяча, власть без России. Почва отъехала, остались одни телодвижения. Ни банков, ни России, ни строчки из Розанова о публике, которая вышла из театра за шубами, а там ни шуб, ни России, ни Розанова.

Так беременные видят вокруг одних беременных, алкаш алкаша, рыбак рыбака, аберрация зрения. 

Мозг как вентилятор в компьютере, - поддерживает нужную для равновесия умственную температуру, чтобы продолжение жизни было комфортным. Готов при случае объяснить все, что угодно. Какое это имеет отношение к мышлению? К машинке, щелкающей мысли подряд. 

У нас слишком много чувств, без которых мы не чувствуем себя вполне людьми, но которые делают нас латентными преступниками. Эту душевную муть ядовитой сколопендры мы склонны считать духовностью, отказывая в ней всем, кто не сколопендра. Странное занятие - формулирование отечественного морока. Он рассеется, и с чем будем? Каков статус танцующего дискурса мысли о бессмыслице?

Человека в аттачменте забыли! - Ну и черт с ним.

Слизистая мысли

С собой говоришь иначе, чем с другими. И не только потому, что пропускаешь звенья, как в прозе Мандельштама. Говоря с собой, поглядываешь краем глаза: как реагируют. Мановением ока обращаешься к себе; видишь себя глазами другого; опять обращаешься к себе, уверяя, что общества себя хватит; опять видишь глазами другого, который переведет твое обращение к себе, как его собственное, и так - изнутри, - воспримет тебя. 

Читатель - всегда единственный в своем роде. Ad se ipsum, - к самому себе, Марк Аврелий, к самому себе.

Диалог можно закрыть благодарностью за него. Или просьбой продолжить. Мысль пуглива. Скок, скок, перескок, бабушка довольна. "Скажи: изумительно! - заметил Ролан Барт. - И никаких проблем, точка". 

Будем дурно воспитаны, подвесим беседу на вечное доигрывание. А чтобы овладеть соскочившей со шкива мыслью, прокручивающейся на холостом бреду, - запишем ее. Вот, казалось, метод лечения. Но Максим Горький едва не отказался от писательства: не мог без слез читать, что написал. Словно заранее видел и кончину, и судьбу, и переименовывание ул. Горького в Тверскую. 

Лишь логика безупречна. В любой вагон и - до конечной, где сметут наружу твой засохший хитиновый покров

Русский психоанализ

Самая большая радость - давать показания компетентным органам. Они единственные, кому ты всерьез интересен. Ни Богу бесплатно, ни психоаналитику за деньги, - лишь им за интерес. Сколько говорил с провиденциальным собеседником, а тот молчит. Разве что судьбой кивает. 

А эти слушают. И, может, даже запись ведется. 

Нутро человека - враг его, готовый к сотрудничеству со спецслужбами. Охолодить бы логикой, но где она.

Русский психоанализ - без фрейдовской кушетки, с конвейером допроса, но, главное, чтобы подноготная видна была. Да, я враг народа, но - amicus humani generis, друг рода человеческого. Записали: космополит.

Человек, образ и подобие Божие, бросает на Творца неожиданный отсвет. Пародия на православие в виде русского коммунизма многое открыло в православии. Лубянская обезьяна психоанализа высветило подсознание венской школы. 

Логика, психоанализ, мундир - чем еще закрыться обезьяне от критики. Плюс бонус давить других. А кто сомневается, тот посягает на святое: на Бога, разум, и милицию с отечеством. 

Так что молчи, дурак, молчи. Не вступай в прения с рабом, если не хочешь увидеть его вонючую жопу, говорит арабская пословица.

Из лжи

При попытке понять, объективировать "я" - свое ли, чужое, - оно исчезает. Чужие мозги - потемки, свои тоже. Будем вскрывать. Увы, этот момент вскрытия - ни жизни, ни смерти, а какой-то заморозки, в которой, впрочем, пребываем всегда. И это даже не репетиция смерти, - когда нас, так и не бывших, не станет, - а жизнь, на пороге которой стоим, не входя. 

Человека можно увидеть только в мгновенном переходе от мрака к свету и обратно. Как в мигании света на дискотеке. В вырванном из мрака мгновении перехода туда-сюда. Назовем его гегелевским, но что толку. Понять это нельзя, глаза быстро утомляются, но, пока молодой, можно танцевать. Танец Заратустры для поклонников вечного огня. Только тут, сгорая, поймешь. 

А можно написать книгу из серии ЖЗЛ в этом единственно возможном мигании света и тьмы.

Как всякий скромный и незаметный еврей я маскирую свое несусветное богатство.

Тьюринг предложил простейшее отличие человека от машины, от Бога и животных: человек способен ко лжи. Это, кстати, и наилучший повод покинуть сообщество людей. Так рождается личность: в противостоянии людям. Просто время пришло .

Первая побудка

Думать - это безумие. Выходить из уютного, спящего, надышанного себя в абсолютную пустоту солнечного космоса, сперва соблазняющего весельем невидимых аниматоров, потом голосом Отца: "Есть такое слово "надо", сынок!", а дальше уж все расписание от альфы до омеги, из которого, будь уверен, выдернут со звонком на педсовет церемониального зала второго крематория с напутственным словом о ветхом тебе, которого стоит сжечь, чтобы всем было хорошо, а тебе в первую очередь. Блистающие звезды мысли. Замызганный песенник, который быстро переворачивают, ища нужную для тебя, убогого, страницу, строчку, слово: да, вот здесь, с этого такта, сколько успеешь, желательно с выражением и своими словами. 

Думать - это с умным видом продвигаться в навязываемой игре с известными, - не тебе, ты как раз задумался, - правилами. "Проснулся, сынок? Ну, добре. День ума в разгаре. Погляди, какое сегодня солнышко!"
Думать, говорят французы, это возникшая вдруг складка на скатерти, которую уже не прогладить. 

Начавшись, мысль катится по инерции, и все труднее перескочить в другую колею. 

Смотришь по сторонам: э-э, да тебя надули, ты один такой, все так и дремлют с открытыми глазами. 

В старости человек это попугай, выучивший слова себя молодого. А в молодости с чьего голоса поет?

Эх, хороша мыслишка! И далеко ведет.

Рождение философии из духа противоречия

Трудно найти человека, безупречного как геометрическая фигура, - говаривал грек времен Марафона. - Сравните с квадратом или треугольником, не говоря о круге. 

Шизоанализ пытается зафиксировать тело без органов, которые исчезают от большого ума. Увы, наоборот. Тело, выходя из узды, раздувается, как квашня. Жир, заметил Лихтенберг, это амортизация плоти путем ее переизбытка, накапливающаяся усталость человека быть телом. Задыхаясь, хватаешь ртом воздух, еду, деньги, мудрость. 

Чем толще дерево, тем ближе оно к пню на своей могиле. 

Так люди, как деревья, делятся на два вида: те, что всегда опаздывают и склонны к полноте, и худые, что являются раньше назначенного. В точное время попадает тот, у кого идеальный для себя вес.

Как бы умник не брезговал полудурками, он может не сомневаться, что те ненавидят его стократ сильнее. Они тоже прошли длительную, хоть и обратную эволюцию, чтобы стать такими. 

Фалес шел, наблюдая звезды, и упал в яму. Видя это, рабыня-фракиянка ржала как сумасшедшая: "умный-умный, а дурак!" Тот озверел, став не только одним из семи мудрецов, но первым - философом. Философия рождается из пены ненависти к придуркам. Всяк мудрец скромен: я не велик, я стою на спинах тех, кого затоптал, поумнев за счет их недоумства.

Пианист Потапов

Замах философии выше ума человеческого, чем и привлекает. Особенно, чтобы вправить ум после вчерашнего, - хотя бы и с развитием ложного сустава, заменяющего чувство юмора констатацией чувства ужаса. Ум живет на околице, ходит бочком. Утренняя гимнастика на соображение, музыкальное сопровождение пианист Толстой-Потапов. Испытывая, как Кант, постоянную боль непонятного происхождения и локализации, откроешь и трансцендентальное единство апперцепции. А то в состоянии хайдеггеровского Dasein влипнешь в нацизм, признав "своих по бытию". 

Философ еще и приставлен приглядывать за философией, будучи изгоем и проклятой личностью, шпионом на службе Господней, соглядатаем и доносчиком по месту пребывания вшивого слова на плотном теле. 

Я поверила, что вы мудрец, когда смогли конвертировать свои идеи в монеты, разбогатев, писала Вольтеру почитательница: цинику от цинички. 

И то сказать, нелюбовь к деньгам первый пункт презрения к людям. А тут старая обезьяна подмигивает: я свой, оставьте мне дачу в Переделкино. Или вот признак презрения, - серьезность. Люди хотят, чтобы с ними пошутили, не понимая, что само их рождение было вселенской шуткой. Тогда бы посерьезнели. А так шутят по маленькому. И почкам облегчение.

Круг идей

Все идеи - навязчивые. Других не бывает. О ненавязчивых, как и подобных им людях, мы просто не знаем. Зато те, что навязчивые, - еще симптом. У меня есть знакомый, который так испугался пространства, что начал зарисовывать его линиями, кружками, квадратами, и стал художником. Все боятся времени. Многие помешаны на количестве. Немногие на качестве. Любители отрицания и отрицания отрицания это два антропологических типа, что встречаются с разных сторон на баррикадах. 

Идея оформляет заготовку человека в личность, сбой отправляет в дурку. Идеи - удел немногих, большинство мимикрирует под соседей и начальство. Чтобы делать вид, что думаешь, кто-то должен думать по-настоящему. 

Правильные идеи протекают во времени, как созвездия зодиака, не стопоря мозг. Перемена сознательных и бессознательных состояний удерживается автопилотом в руках Божиих. Он инвестировал спасение, и до поры мы думаем, что надо жить на проценты с ренты, чересчур не шикуя. Потом наступает кризис. На экране телевизора является философ с остановившимся на идее взглядом, пахнущими носками и несвежей совестью.

А-а-а-а-а-а-а

Иоганн Готлиб Фихте справлял рождение сына не в день, когда тот появился на свет, а когда впервые сказал "я". На университетской практике, где я немного преподавал философию химикам, в группе был студент по фамилии Фихте. Жаль, не рассказал ему этого факта. Потому что нелогично, что у Фихте вообще был сын. И в конце концов он сказал ему: "Отец, ты написал много книг - разными буквами, словами и всяко протяженными фразами. Но мне слышится в них всего один звук: а-а-а-а-а-а-а... Или это а-а-а-а-а-а-а лишь для того, чтобы никто не вклинился в твою речь, не ответил на то, что не нуждается и боится ответа?"

Как мало, однако, стало искусственных, специально культивированных субъектов. Куда девались те, кто как ибсеновский Сольнес строит выше, чем может залезть. Где опыты вознесения выше Александрийского столпа. Где величие замысла. Неужто за отсутствием других придется высаживать рассаду самого себя? Делать серебряную пулю из медузы. 

Бодрствующим отведен общий мир, но во сне каждый живет в своем собственном, говорил Гераклит. Если наяву повезет, то еще можно выделить себе уголок, а во сне с тобой делают, что хотят. Крутит как в барабане стиральной машины, разве что ставя все-таки на отжим, чтобы проснулся.

Утренняя песнь языка

Ни с языком, ни языком не надо шутить. Тогда лучше сразу с хренком, в вареном виде.

Писатель, по всякому, переводит себя на шизофренический. Философ - на никакой. Это достойней, чем ковырять в зубах иностранным языком. 

В скачанном из интернета тексте автор Валерий Подорога автоматически распознается, деконструируясь, то как Валерий Недороги, то как Калорий Позором (римлянин, что ли)- искаженный смехом крик двойника, как он пишет, языковой спазм, слямз с французского на нижневавилонский. 

Мудрецы в недоумении: какая буква отсутствует в языке, сводя его, если не на нет, то на но. 

Снова, как примат-доцент доперестроечной жизни, упражняешься языком на шведской стенке, то растягиваясь Прокрустом, то выдавливаясь типуном. 

"Отец, - взмолился Исаак на горе Мориа, - что за книгу ты прячешь за спиной, зачем ты меня сюда привел, чтобы заставить ее читать?!"

Об чем думает такой папаша, жало ему в плоть и дырку от бублика, а не нашего Исаака на горе Мориа, будущей стройплощадке Иерусалимского храма. 

Выговорить отзыв, не интересуясь окликом: "пароль!" - кому надо, тот найдет. Иные книги растут собственным эхом.

Дух пахнет, чем хочет

Сегодня думают не одним только умом, рассудком, но и всем телом, всем существом. Сама метафизика изменилась, стала насыщенной, пористой, с кавернами, в которые закачиваются углеводороды. 

Стало рискованно думать о том, чего нет. Наши страхи, мысли, алчба деформировали метафизику, а странная нелюдь в шулерском статусе Творца передергивает ее ложью, сподручной идеологией. 

Думать телом чревато. Спертый запах духовности заполнил многие помещения. Увеличилось число людей, выживших после огнестрельных ранений в висок, в голову. 

Явилась духовность дедушкиной портянки, неподмытой посконности. Во власти заговорили о нужде в гипертрофированной номенклатурной чуйке, как элементарном органе выживания. 

Люди пахли всегда, но запах меняется. Уже на моей памяти это было несколько раз. Сейчас пахнут не так, как в 90-х, а тех, что пахли в 70-х, вовсе нет, и духа их не осталось. 

И не говори: вонь этого человека меня не касается. Потому что нет человека, который сам по себе, все мы часть единой атмосферы, и поэтому, как писал Джон Донн, не спрашивай, откуда такая вонь, она идет от тебя.

Пить или не пить

На жизнь нашлась управа: написать о ней в ЖЖ. Взять реванш словом за дело. Она же, бедолага, бессловесная. Только и может, что делать гадости, отвечая длительным, протяженным образом судьбы. 

Новая метафизика - телесна. Близка точка ее неэвклидова соединения с физикой. Она теперь течет во времени, через непрерывный дневник-письмо, через ЖЖ, через стратегию личной автокоммуникации, через постепенное изменение мыслящего тела, которое противостоит всему, что грозит бессмысленным ужасом, сея вражду и то же противостояние. 

Остается единственная крепость - энергетика высказывания. Ушел в него, ощущая как снаружи нагнаивается страх и трепет. 

Перемену ума мы представляем мгновенным прозрением, сатори, но логичнее изменяться во времени, преображая тело целиком, в суповом наборе с мозгами. Это уж безвозвратно. 

Видя человека, не представляешь, что у него внутри, поэтому с ним можно выпить и побрататься. А почитаешь, что пишет, - до свиданья, Вася.

Что лучше: хорошо делать привычное дурное или дурно - довольно-таки диковатое хорошее, that is the question...

Ретирады

Соль земли. Солью посыпали разоренный город, чтобы ничего не росло. Знак проклятия. Одновременно, символ духовного воспарения. Посолишь еду, дольше сохраняется. Посолишь себя - дольше не протухнешь. 

Оттаптываясь на любой мысли, делаешь ее плоской. Потом невозможно читать у других. А уж слушать... уши бы отсохли...

Как сказала Ахматова после постановления 1946 года: зачем они так, могли бы просто меня замолчать, а теперь на моей могиле чудеса будут твориться. 

И, правда, лет через двадцать женщины, которых она "научила говорить", будут обретать там дар молчания. 

Претворение немного похоже на болезнь. Голова четкая, но где-то в другом месте, не здесь. Надо к этому привыкнуть, принять. Пережить, переспать, двинуться дальше, ни в коем случае не возвращаясь назад. 

Как говорил Леон Блуа: Dieu se retire – Бог ретировался. 

Ныне время массового жертвоприношения коррупционеров: их самих, их потомства. Вроде бы, просто, естественно: все так делают. А уже, как вампиры, обуяны собственной погибелью, не остановиться, обречены. Лечит лишь серебряная пуля да осиновый кол в сердце. 

Жуткая воронка невменяемых постепенно закручивается в слив.

Человек задумавшийся

Вижу, следовательно, существуют. Когда не обращаешь внимания на ближних, они мумифицируются. Размышляя об уме, расширяешь вокруг себя зону безумия. Вороны сидят на крестах. Noli nocere – не навреди. 

Сумасшедший удивлялся: что ни день, то пятница. У нас, что ни день, то день недели, - а не удивляемся. 

О таких говорят: "уж несколько лет, как начал задумываться". Живет на иждивении сестры (жены, мамы, соседки), пишет систему. Людей избегает, говорит: "где падаль, там и стервятники". 

Разложение связей между людьми в обществе заканчивается, переходя на семью, к осени угнездится внутри человека. Многое начинается с неконтролируемой речи, которая сама втягивает в себя, оставляя от человека пустую шкурку. 

Полтора века назад братья Гонкуры представили, что через сто лет жизнь станет настолько прекрасной, что появится Бог и скажет: все, выставка закрывается! Всем спасибо. Как в анекдоте про Освенцим, даже время угадали верно. 

И куда уйти от стилистического благополучия налаженного острословия. 

Сто лет назад Мейерхольд мечтал о создании общины безумцев. Но ведь каждый сходит с ума по-своему. Иначе получается ЧКГБ.

Договоримся о терминах

В конце 1820-х годов Адам Мицкевич сочинял в Петербурге "Историю грядущих веков". Кроме воздушных полетов, сплошных железных дорог, прослушивания концертов и лекций со всех концов земли у себя в кабинете, было и всеобщее избирательное право, и равноправие женщин, которым в будущем парламенте принадлежала нижняя палата, а мужчинам - верхняя. В конце 2000 года в войне объединенной Европы против Китая европейцы победили именно под командованием женщины, кажется, полячки. Книга не дописана, не издана, Мицкевича с треском выслали из Петербурга. 

Как заметил Шамфор, в войне полов надо учитывать, что на стороне мужчин обоз с девками. 

Зато мужчин в массовом порядке коцают чекисты. Сам Шамфор тоже попал под раздачу. Это ему не девки в обозе. 

Человек, погруженный в историю, не может отделаться от ощущения, что он не свидетель, не деятель среди других, но будущий покойник при тех, кто уже умер. Тут понимаешь, что они жили не для будущего, не для сегодняшнего, а для чего? Ведь каждую тысячу лет одно и то же. 

Как любил повторять Кант: sapere aude – решись на мудрость, эту сублимацию отчаяния и отвращения к происходящему.

Иностранные слова как греки в Риме, как швейцары у ресторана, как научные термины, напрягшиеся, собирающие энергию, фаллические, не падающие, по слову о. Павла Флоренского.

Латынь аптекаря

Перечитал известный указ имп. Петра о всеобщем и повсеместном введении на Руси ЖЖ "дабы глупость каждого видна была". 

Странно, каким образом много глупостей вдруг сдвигают сознание в нужную сторону, когда понимаешь, что это время течет сознаниями. Ведь не разум несет время за собой, скорее, само подхвачено, как щепка. 

Vidit horam; nescit horam - видит час, а времени не знает. Тем более, уже есть генетический рефлекс закрывать глаза на происходящее, - целое искусство, передающееся по наследству бельмоватыми впередсмотрящими. 
А пока думаешь, какую позу занять в вечности, ворочаешься ночью и днем, мешая близким. 

Дозреваем не от жары, в нравственных заморозках. Кровь то кипит, то стынет. Так получается кормовая капуста для козлов.

А что, Пушкину эпиграфы и цитаты на латыни подбирает лакей, служивший в аптеке? - осторожно интересуется приятель его Вяземский. 

Необразованность вне подозрений, просвещенность сомнительна. 

По свету во мраке узнаешь о себе, - кто освещает, кто держит свечу, растопырив щупальцы слов, понятий. Думать страшновато и дико, - выходить из теплого, привычного себя то ли на ветер, то ли в пустоту. 

A nescire ad non esse - если чего не знаешь, то оно и не существует, ведь правда же?

Как монада монаде

Ньютон предполагал, что в один прекрасный день Бог забудет завести часы. Или не захочет. Мол, гори они огнем. ОстоХОККУело, по-японски, как сказал коллега Букур. Или, в переводе на русский, трехэтажностопным матом. 

В протоколах Интеллигенции Супрамунда - Intelligentia Supramundana - не нуждающейся в переводе, поскольку глаголет всеми язЫками сразу, сказано: что это за часы, которые надо заводить, если их творец ходит с левой ноги! И дальше в стиле коммерц-прозы Павича. Глянцевый ум всегда отсвечивает, зато качественный мозг рыхл, как свежий творог, думать одно удовольствие. 

Еще говорят, что Он живет от одного дня до другого, латая прорехи. Еще, что, подобно нам, предается деятельному безделью, agendo nihil agree. В концлагере основное занятие заключается в обсуждении планов администрации, до которой как до луны, в отличие от крематория, который завтра. Что бросает зловещий отсвет на наши занятия теологией, брат Симплициссимус. 

Бог одинок, как мы, не надо ни с кем Его обсуждать. Разве что прислушайся к чужим обсуждениям, чтобы войти в порядок слов. 

Тонкие структуры души позволяют ее исследовать как отчасти материальное тело, считал Локк. Вроде структуры кристалла, которой как бы нет, а ведь вполне материальна. При входе в чувствилище - sensorium - всеведущего существа нас ждет поисковая система Google. Данте, бедный, не дожил.

Для души исчисление бесконечно малых величин полезнее, чем вошебойка.

Пепел Клааса

Натура пластична: в преступной среде человек сам становится преступником. Что такое власть худших, передающаяся номенклатурным путем, знаем не понаслышке. Как этому противостоять? Дать извести себя вместе со всеми? Пустить ядовитое семя на будущее? 

Доктор Менгеле, принимая роды у заключенной, тщательно соблюдал антисептику, осторожно перерезал пуповину и отправлял роженицу с младенцем в крематорий. 

Большинство из нас старается тщательно выполнять свои профессиональные обязанности. Что еще остается тяжко трудящемуся человеку. Хотя выявлены и обычные спивающиеся мужчины подвида евсюков, сообщает институт Сербского. 

Гестаповцы из Бухенвальда не пользовались успехом у девушек соседнего Веймара, прозвавших их "мальчики кровавые в глазах".

Психология чем опасна: паранойей исследования окружающей паранойи. Нужен шаг в сторону, хотя бы небольшой. 

Сказано еще: первых лиц не истреблять, но подвергать тщательному исследованию - от лексики и генетических сдвигов до идеологии чекизма, для которой ценны лишь товарищи, обеспечивающие порядок в концлагере. Тем же стало все общество.

Система сама избывает заданную программу самоуничтожения. Надо выйти из системы. Жертва первым делом должна избыть в себе палача.

Cogito

Пароль: "я мыслю". Отзыв: "сезам открылся". И надежда, что стены местного Иерихона рухнут к чертям собачьим. 

Новое Просвещение - не борьба с монахами и природой, но ортопедия дураков и коррупционеров, когда придурок вчера, а сегодня ценный государственный кадр. Составление протокола на составляющих протокол. 

Истинное наслаждение дают суровые мысли.

Готовность к уму сотрясает окружающих бешенством. Не столько аналитическое суждение им страшно, сколько готовность к нему. 
Хотя принудительные санкции ума не предусматривают судебных приставов. 

Наоборот, постепенно происходит редукция ума к аппарату искусственного дыхания. 

Наступает время наивысшего жизненного успеха по сравнению с знакомыми и друзьями: ты еще жив, а они уже нет. 

А ведь мысль уверяла, что времени не будет. 

Французский физиолог, одним из первых описавший действие хлороформа при наркозе, не рисковал применять его на больных, будучи уверен, что те испытывают при операции еще большую боль, чем обычно, но потом забывают о ней при пробуждении. Это не обезболивание, восклицал он, а потеря памяти!

Неужели и организм выделяет мысль лишь при сильной боли, как молитву?

Поза мертвого

Мервый всегда лежит в неудобной позе, - записал, умирая в больнице знакомый писатель. И добавил в скобках: хорошее название для рассказа. 

Вчера ему открывали памятник в годовщину смерти. Достойный памятник на достойном кладбище. Поскольку по делам службы он не казнил, а миловал, то деньги на мраморную глыбу с выгравированной его подписью дали в конверте люди, пожелавшие остаться неизвестными. 

Кому неудобна поза умершего, - тому, кто жив? кто умер? тому, кто умрет? 

Конверт, который отпихивал при жизни, настигает ли после смерти? Не проще ли - чтобы хоть там не думать, а отдохнуть, - разлететься прахом, никого собой не отягощая. Нет, говорят, нельзя, - для людей, для живых все должно идти, держа норму. В этом большой педагогический смысл продолжения банкета. 

Как может часть обсуждать целое, спорить с ним? разве что в некрасивой истерике. 

У смерти неудобная поза, потому что даже потом не можешь выйти из игры? Тут не точка, но прежние многоточия вопросительных прижизненных интонаций.

Фонарь Диогена

Людям, прожившим с закрытыми глазами, предстоит тяжкое прошлое. Наверное, это тяготит, когда просыпаешься: и сон дурной, и день безнадежный. 

Нет науки случайности, говорил Аристотель. Зато есть ужас случайности. Но входишь в колею, и дневная анестезия исцеляет от предутренних страхов. 

На работу выходит армия людей с ведерками краски. Они перекрашивают черный цвет в белый и наоборот. Иные думают, что в жизни навыворот они окажутся умными, счастливыми, хозяевами того, что натворили. Не гниющими трупами, кишащими белыми слюнявыми червями. Другие ни о чем не думают. Дремлют, стоя. Им заплатили, они самостоятельные мужики, не пропадут на земле. Какие они к черту "фальшисты".

Не всегда надо упрекать тех, кто продался лжи. Может, они вылезли из такой помойки, откуда не выйти в люди иначе, как обмазавшись дерьмом. 

Дореволюционная Дума отказалась принять законопроект о наказании тех, кто мучает животных в связи с отсутствием законов, запрещающих мучить людей. Мы не столь щепетильны. Главное, соврать, чтобы приняли за людей. 

Даже гуманизм Гете имел пределы: отвращение к обезьянам. Или это была оборотная сторона любви к человеку? Диоген днем с огнем искал людей, вот ведь собака какая!

Ничто человеческое

Будь философия безумнее, была бы умнее. 

Сократ никогда не был пьян, сколько бы ни пил. У Мамардашвили никогда не болела голова. И здесь сегрегация по природному признаку. 

Как известно, жители Кенигсберга проверяли часы по Канту, выходившему на ежедневную прогулку. На похоронах сестры, жившей в получасе ходьбы, Кант сообразил, что не видел ее 25 лет. Она тоже гуляла в то же время, что он, но по другому маршруту. 

Кроме тебя никто не приведет в действие машину рассудка. Надо думать. Тебя не было и не будет намного дольше, чем ты есть. Нельзя жить в страдательном залоге ненаставшего времени. 

Как сказал один старый испанец: если не смогу совмещать профессии философа и испанца, откажусь от философии. 

Или, как говаривал Бродский: не все люди - люди. Если генсек человек, то я нет.

По желанию отстраниться от ближнего узнаешь человека. Ecce homo. Один парень сказал, что все равны и здесь, и в вечности. Жуть, что сделали с ним, а потом с его словами. Но оказалось, что он Творец. Все окончательно запуталось. Выстроилась очередь в кассу сдавать билеты.

Предполагать в человеке человеческое это значит потом сильно навернуться, предупреждал коллега Аристотель.

Парадоксография

Думать - не работать: хорошо до жути. 

Трудящаяся обезьяна, которая прямиком переходит в пролетария, обустраивающего бесклассовый мир коммунизма с отдельно взятой в ней Россией, - надо же такое придумать. А мы повторяли, опровергая Дарвина происхождением от попугаев.

С другой стороны, сколько людей благородно свихнулось на улучшении марксизма, зачем? 

"Обезьяне повезло, что от нее произошел я", - суждение человеческое, слишком человеческое.

Почему-то, изучая животных, испытываешь меньшее одиночество, чем изучая людей. 

Veritas filia temporis, истина - дочь времени. Каждое поколение заново пишет историю, предупреждал Гете. В одно прошлое не войти дважды. 

Так же всякое поколение заново создает философию. Кто жевал со слезами вчерашнюю мысль, знает. Не зря нам чудится в ней передергиванье карт казенным оптимизмом. Так и видишь, как кто-то приплачивает за пиар. Или просто обедали в Арарат Хаятт с Господом Богом, который рассказал им о ближайших творческих планах. И вот Gaudium de veritate, возрадуемся, истинствуя, - на десерт. 

На закате мир стремительно меняется.

Сперва на всех поставил, как на ипподроме, а они не пришли. Тогда на всех положил.

И вошел в них свиной грипп, и бросились они со своей крутизны и все погибли.

Шинель Носа

Время точнее всего измеряется двумя способами: количеством выпитого и количеством прочитанного. 

Жители древнего, довизантийского еще Византия так любили выпивать, что принудить их к защите города во время осады удалось, лишь устроив рюмочные на стенах города с соответствующими презентациями отпора врагу. 

Сообразительность элементарна, как совесть. Это глупость увертлива, хитра, многосложна, потому что любое действие должна умножать на фигу в кармане. Арифметике лучше, а разум выходит со свистом. 

Читаешь же, потому что абсурдно. Человек испаряет не только тяжкий дух сала, но и сладкий, как мертвечина, дух познания. Главное, это постоянное ожидание, что сейчас наткнешься на самое важное. Не оправдывается, но остается. 

Стыкуешь чтение одной книги, на которую уходит время жизни, с притяжением целой связки книг, - прочитанных или нет, - связанных с нею. Всякий текст перезванивается с другими, за переплетом. Так Лейбниц отличал перцепции от аппетиций, - восприятия с тягой к другим восприятиям: каждое хочет прозвучать нотой в симфонии. Не будь нос Гоголя таким длинным, его шинель так бы и висела на стене, не выстрелив в пятом акте.

Aut-aut

Однажды Платон и Аристотель "стыкнулись" по поводу места для прогулок с учениками. Поскольку Платону было уже под 80, а ученики проявили недостойное малодушие, то их психодром заняли аристотелевские. А Платон вообще перестал выходить из сада. Потом, с подкреплением, академики вытеснили перипатетиков, но осадок остался навеки. Платон говорил, что всегда не мог терпеть хамскую рожу Аристотеля, его надменную речь, начальническую походку, модный прикид с прической. Расхождение на тысячи лет двух философских систем было неизбежно.
Древние понимали: философия должна умещаться в анекдот. Хотя он так органично входит в сознание, что лишь последующий дискурс переводит его в суть дела. А она заключается в том, что в мире есть не только абсолютно все, но и прямо противоположное. Стало быть, дело может обстоять совершенно иным образом. Но дихотомия типов людей и сознания очерчивается точно.

У бодрствующих свои сны, говаривал Платон, - надежды на будущее. А думать это бороться с иллюзиями на лучшее. Как говорили древние: aut-aut (или-или), а все - в аут. Взгляд и не варварский, и верный.

Правильные слова, как хорошая живопись, верны и в перевернутом виде. Подозревали, что так говорил Сократ.

Отпуск по безумию

Отпуск - мыслью не предусмотрен. Как, впрочем, и работа. Beatus ille qui procul negotiis... - блажен тот, кто вдали от дел... etc - как писал Гораций. 

Остается пахать наследие дедов, особенно если оно все уместилось в небольшой черепушке.

К слову и делу - домашний интернет, а на улицах пробки, темно в глазах и скоро поголовное свинство гриппа в местах скопления... сколько нас, куда нас гонят... паситесь дома, мирные народы... Впрочем, былых знакомых, ровесников и так не видишь, попрятались по углам. 

Главное, удержаться от попыток бегства на Гоа, в Крым, Анталию, Европу, даже в Кратово. Смотри, сколько кругом страшных башен понаставлено, а ведь и там, если судить по себе, теплится жизнь. Иди в глубину, не реагируй на скотство. Семь чудес света Москвы - царь-колокол, что не звонит, царь-пушка, что не стреляет, лже-царь, что не правит, а к ним еще самый большой в мире стадион с забетонированным полем, самый Большой театр с отсутствующим звуком. Лишь на выселках абсурда еще бродит злой разум.

Вот и весь отпуск - по безумию. Глупость и ум впрямь не имеют границ и предела, но между ними есть черта, ясно отделяющая одно от другого. Займись своим. Мысль в сердцах все же форма мысли, а не отчаяния. 

Редкий философ доплывет до середины зеркала, в котором утоплена перистальтика его дискурса.

Subsidium memoriae

Хорошо въехать в дом, полный книг. И по мере чтения выносить книги на улицу, где их разбирают гастарбайтеры, наполовину бывшие советские интеллигенты. Ты, как книжный червь, освобождаешь собой помещение. В некий момент скорость чтения диктует понимание. 

Subsidium memoriae - записки для памяти, субсидирование меморий. "Записями и выписками" до М. Гаспарова занимался Плиний Старший. Как вспоминал его племянник, делал он это постоянно, - в саду, за едой, на службе. До нас дошла малая часть - универсальная библиотека. Книг больше, чем ума (населения, чем душ человеческих), но если отжать, получается чудо. Знающие люди уверяют, что рай похож на творог, а мозг к старости портит водянистость. 

На выжимках построены книги Плутарха, Авла Геллия, Климента Александрийского... В древности жанр стал настолько популярным, что оригинальные сочинения писали в виде выписок из несуществующих оригиналов. 

Ум, словно интернет, оказывается раскрытым во все стороны, дух захватывающим. Уже заметил, что в обычной жизни пребываешь в каком-то недопроявленном состоянии, в полусне незнания. Как недоделкин, как люди, которых показывают в телевизоре. 

Укрепившись в чтении и письме, ждешь, что сможешь изменять погоду и поведение окружающих. Слово душу точит.

Голос из хора

Невыносимый с утра скрежет слов по скрижалям. Лучше уж контролируемое безумие чистого мышления. У истины всегда неистин виноват. Ум, как лихорадка, реакция непроизвольная. 

Инерция рождает сытость смыслов

Есть, чем гордиться, держать карман шире

Думать, что войдешь еще дважды

Туда, где, если честно, никогда не был

Иначе давно бы спокойно сыграл в ящик

Жизнь наперед дана без гарантий

Ни вспугнуть ее, ни на хлеб не намазать

Разве что испросить еще на разик

Как пить дать, так жить внить 

Когда сильно выпивший царь Антигон увидел философа Зенона и бросился к нему, уверяя, что так любит, так любит, что выполнит любую его просьбу, тот попросил: "Ну, блевани!" 

Сократ как-то заметил, что в трагедиях обычно погибают цари, герои и прочие одиночки, а как было бы кстати покоцать весь хор, то-то бы все содрогнулись!

Волчье слово

Наш ответ на умаление личности (capitis deminutio), обычно понимаемое как ограничение в гражданских правах, - все равно куда, лишь бы из людей. Есть голубая форель города Питера, есть словарь диких славянских говоров, - главное, окопаться, выдержать первые несколько дней, иная погода, питание, словорезка... 

Писатели сбиты в группы, соблазнены заказами и авансом, печатаньем в толстых журналах, отправкой на силос в Переделкино, - лишь бы вырвать из их слов живое жало, лишить волчьей силы, охолостить, собрать мертвые слова в букет. 

А надо наоборот, - жало не вырвано и наполнено сильным, свежим ядом. И пусть, выпустив ядовитое слово, сам подохнешь, ненужный. Хорошая литература к концу книги подгадает и конец света. 

Начать с пирроновского "epoche", воздержания от суждения, которое, на деле, - приостановка мира до последующего распоряжения. Безоболочное взрывное сознание, это как интеллектуальную поллитру с утра на пустой желудок раздавить. 

И хоть к вечеру тараканы в голове устанут, покажешься себе подозрительно нормальным. С утра, как сказано в Дхаммападе, если идешь - иди, от сомневающегося слишком много пыли.

Сближения

Было время, я писал рецензии. Старался замечать в книгах хорошее, рекомендуя это читателям. Потом заметил, что авторы приносят следующие книги, считая, что я им уже обязан их рецензировать. В связи с чем не мог не вспомнить опыты доктора Швейцера в экваториальной Африке. Он строил на свои деньги больницы, бесплатно лечил, кормил бедных, но, выписываясь, туземцы просили с него подарки, - за то, что он обязан им, приобретя их в друзья. 

Жизнь полна странных сближений, похожих на ловушки. Перед первой мировой Мюнхен считался Меккой для художников. Отсюда они ездили на этюды в ближайший старинный городок - Дахау. Кто-то из живописцев вполне мог потом там оказаться в качестве представителей "дегенеративного и жидомасонского искусства". 

Ленинградский институт экспериментальной медицины запланировал на декабрь 1941 года конференцию по вопросам пищеварения. К тому времени в одной из воинских частей города был специальный часовой "по охране кошки", которая, возможно, единственная на Ленинград, расправлялась с полчищами крыс. Она да Шостакович. 

Как пишет в предисловии к "Опытам" Монтень: "Прощай, дорогой читатель. Герой этой книги - я. Хороший повод, чтобы за ничтожностью предмета сразу ее закрыть".

Вертикаль осла

В войне, говорил Лао-цзы, побеждает тот, в ком теплится жалость. В наших войнах не побеждает никто. Разве что людская слизь, что приходит на место убитых. 

Первая мировая была делом решенным задолго до 1914 года. Во французском посольстве доктору Швейцеру объяснили, что русские спешно достраивают стратегическую железную дорогу в Польше и тогда начнут. Не было бы убийства эрцгерцога, придумали другой повод. Дебила не остановить, в стремлении к самоубийству он бессмертен. Вторую мировую Сталин устраивал по тому же плану.

Теперь откормлено новое мордатое быдло на наш убой. "Нет денег - укради. Ты же мужик, чекист!" - идеологическая вертикаль воспаленного кремлевского спинного мозга (головного патологоанатомы не обнаружили). 
Некто просился в услужающие при первом лице. Нарышкин (тот ли, этот ли, в России все случается, ничего не происходит) отвечал, что нет вакансий. - Ну, хоть за канарейкой присматривать... - Да зачем вам? - А при канарейке и я прокормлюсь, и жена, и дети...

Тот же источник сообщал, что арапы за прислугу получали вдвое. 
Раковая опухоль обслуги первых лиц ныне идет метастазами по всему организму.

Жена спросила Кратеса, доколе он собирается философствовать, а не работать. Тот ответил: покуда погонщики ослов не перестанут возглавлять людей.

Caput mortuum

Набоков говорил, что его безумно интересует, что делает человек, оставшись один в комнате. Иронический он, Набоков, чел. Оставаясь один, человек делает то же, что мы. Все бодрствующие счастливы одинаково, это каждый спящий несчастен по-своему. 

Меня, например, больше волнует, о чем говорят люди, оставаясь друг с другом. В юности я даже спрашивал девушку, о чем она говорит с молодым человеком, к которому ушла от меня. "Да так... как-то обо всем..." - отвечала она неубедительно. Они поженились, развелись, о чем им было говорить?

Понятно, когда говорят в терапевтических целях, чтобы не молчать. Но "по-большому"? Например, по-латыни, которая дисциплинирует, как человек в форме. Caput mortuum - "мертвая голова" в алхимическом опыте: опыт окончен, остался шлак, как название эпохи. Кусай же, не слюнявь!

Как сказал верующий: Бог на нашей стороне, поэтому мы Его и боимся. Тем, кто против нас, легче, они говорят "дай Бог", а думают "авось". 

Филипп, папаша Македонский, будучи, как друг Аристотеля, в курсе своей натуры, не начинал никаких дел, пока слуга после побудки трижды не называл его человеком. По притче: лошадь, которая знает, что она лошадь, уже не лошадь.

Логико-философский тракт

Настояшим логиком движет страх утратить рассудок, что зачастую и случается. Правильное движение понятий должно, подобно пропеллеру, поднять над землей, но то и дело натыкается на предметы, и конструкция рушится. Три брата Людвига Витгенштейна покончили с собой. Сам он за две недели до смерти от рака предстательной железы сообщает, что впервые за два с половиной года у него, наконец, спала пелена с мозга, и он опять способен к философии, то есть к борьбе против наркотизации ума языком. 

Существование Бога, считают некоторые логики, доказывается тем, что Он никак не проявляет Себя в этом мире. 

Как говорил местечковый мудрец, Бог, как и я, посторонний этому миру. 

В игре словами нет победителей, лишь подследственные и пациенты. Кембриджские логики и позитивисты начала 30-х были побеждены тотальной ложью СССР: такой логики они еще не встречали! Для них суждение "Идет дождь, но я так не считаю", - парадокс, над которым бились поколения. Витгенштейну по приезде в Москву предложили кафедру логики в Казани. Перед поездкой кто-то расставил ему все ударения в романе "Преступление и наказание". Труд сопоставимый с написанием "Логико-философского трактата". Если ударения расставил сам Витгенштейн, то в этом не было нужды. Учившая его русскому Фаня Паскаль говорит, что, возможно, это сделал Николай Бахтин, брат знаменитого М.М. 

Из ЖЖ г-на Поприщина: "А знаете, что у сына президента в паспорте так и написано: Илья Лжедмитриевич!"

Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ λόγος

Уныние - смертный грех, - любил повторять рабби Гирш из Жидичева. А рабби Нахман из Бердичева возражал, что такие суждения - частый повод, чтобы вообще перестать думать: человек ставит себе шлагбаум и затягивает узду. Его истории были так тягостны и печальны, что их запретили в России. Когда они пришли сюда из Польши, у многих выпрямились кудри, встав дыбом от ужаса.

В жизни всегда есть место притче. "В религиозной жизни", уточняла Наталья Леонидовна. "В литературной жизни", скажу я, поскольку религия - подраздел словесности, и даже не из самых причудливых. В начале-то было Слово. Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ λόγος. Другое дело, когда человек сам становится притчей, тогда уж речь о деноминации смерти, но это экономика. 

Как сказал Тибулл, в одиночестве будь сам себе толпой, - in solis sis tibi turba locis. Только не принимай досыл читателя - "ап!" - за свободную акробатику. Отпусти узду, дай лошади поржать. Что по-латыни etc, то по-русски не бзд. Как у Кузмина:

"Слез не заметит на моем лице

читатель плакса,

судьбой не точка ставится в конце,

а только клякса".

Кто это, Уайтхед, кажется, сказал, что точность - вежливость фальсификаторов?

Eppur si muove

"Оставьте меня в покое на два года, и я смогу вызвать Мессию!" - восклицал ученикам рабби Элимелех из Лизенска. Потом ученики сами стали учителями и разъехались, и он возопил: "Где мои? Кругом шпионы!" И когда умер, Лизенск исчез вместе с ним, перейдя с географической карты в притчу. 

В чем перспектива силы слова, - двигать горы, вертеть реки, спускать Мессию на землю? И тут ощущение скучной истории, да и экология страдает, нехорошо. 

Есть здесь кто-нибудь, кто ходил из книги в жизнь и обратно? Что там по сторонам, темно, как в туннеле метро?

Впрочем, шишковидная железа, о которой столько говорил Декарт, чтобы обозначить вход духа в тело, оказалась смычкой мужа с женой, мистическим способом движения из словесного себя - наружу. 

Моя жена - галочка на полях книги. 

Обо мне Монтень написал в статье о педантах, упомянув приятеля, который геморроя не раздавит, прежде чем все не узнает о нем в Google. Раньше таких звали прикнижнутыми, теперь - огугленными. 

Но суть и впрямь в найденном выходе из слова наружу: любовь, совершенное доверие, два в одном.

Как сказал Галилео Галилей, прочитав пушкинское, посвященное жене стихотворение "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем": Eppur si muove - А все-таки она вертится!

Масштабы

Чаще верти стилем - saepe stilum vertas - напомнил о. Яков слова Горация. От тупости нет лекарств, только физкультура в нужном месте и в нужное время организма. 

Сколько людей, столько масштабов. Я, например, не могу думать в присутствии других, слишком интимно. 

Мы воспринимаем знаменитых людей по портретам, висевшим в классе. Там они сами по себе, а в жизни - в соотношении с другими. Чернышевский был маленький, черненький, а Добролюбов длинный как верста - Пат и Паташон. Горький - длинный, узкий, с маленькой головой, типа Чуковского. А Бабель - маленький, крепкий, грудь колесом. Вокруг Ягоды все были такие, крепенькие, ягодка к ягодке. 

В хасидизме меня поражает, как за светочами мировой мысли, учителями человечества, гонялась антисемитская шпана, избивая при первой возможности. Особенно доставалось рабби Зусе. Тому самому, что говорил: Бог не спросит, почему ты не стал Моисеем, почему ты не стал Авраамом, Он спросит: Зуся, почему ты не стал Зусей. Причем, Зуся ходил с братом Элимелехом, тем самым, что мог вызвать Мессию. Но били всегда только Зусю. Лишь однажды они по непонятной причине ушли на ночь глядя из небольшой деревушки рядом с Краковом, почувствовав сильное беспокойство. Ее название им ничего не говорило - Освенцим.

Cave canem – берегись собак

Как странно меняются понятия. У Спинозы импотентом считался мужчина, не способный к избавлению от губящих его страстей. Как об уникальном случае причуд любви Клавдий Элиан пишет о влюбленности своего учителя Павсания в собственную жену. Пифия сочиняла стихи, которые сама не понимала, зато остальные читали, выискивая невидимую правду. Вхождению в зону мистического прозрения предшествует сильная трехдневная лихорадка. Бояться демонов не надо, говорил Климент Александрийский, они сами в постоянном трепете и волнении. 

Горький в письме Ленину в июле 1921 года отмечает, что "издателя Гржебина травят как собаку или - что еще хуже - как еврея". Переводчик Алексей Шадрин отбыл два тюремных срока, - по числу жен. Каждая доносила на него, предоставляя органам его дневник. Он, как знал, переведя среди Шекспиров с Киплингами и "Мельмота-скитальца". Бенджамин Дизраэли через несколько лет после свадьбы признался жене, что женился по расчету, зато второй раз женился бы на ней по любви. 

Как говорили учителя, евреем можно быть разными способами. В принципе, бесконечным числом способов. 

Я не историк, я - еще не засохший кусок истории. 

Cave canem – берегись собак!

Внутренние противоречия

Времени мало, сколько бы ни оставалось. Математичен ли парадокс, не знаю. Но деловое расписание надо срочно пересмотреть. 

Просветление не ждет, лишь когда его ждут. Нормальная жизнь ни к чему хорошему не привела. Попробуем ненормальную. 

Является ли смерть аргументом в споре, или заранее отвергается правилами хорошего тона?

Ведь смерть это не отрицательное суждение, а радикальный способ борьбы со всеми отрицательными суждениями сразу. Для спасения логики и придумали вечную жизнь.

Совесть, как и обрезание, даются человеку один раз и называются шибболет, сказали Солженицын и Деррида.

В Баку 50-х годов, отмечает в дневнике Рюрик Ивнев, были уличные туалеты для мужчин, женщин и для мальчиков. Он же заметил, что Белла Ахмадулина удивительно напоминает Анну Энгельгардт, на которой Гумилев женился после развода с Ахматовой. 

Старый соловей - contradictio in adjecto, сообщает Тургенев в письме Фету. 

Нельзя радоваться суждениям о просветлении, - авторское удовлетворение его убивает и нуждается в отсечении. Это дневник ампутаций. Если отсечь все, останется необходимое.

Своя мысль не пахнет

Все мы помним слова из "Доктора Живаго", что инфаркт случается, когда человек делает не то, что хочет. Сам Пастернак объяснял свой инфаркт начала 50-х тем, что рвал зубы и читал "За правое дело" Гроссмана. 

Ум наш вырос на отечественном навозе, иной и большой, а воняет. Декарт неправ, обозначив абстрактную безразличность мыслящего, - как де Сад абстрактность "любящего". Мыслящий тоже может вонять и быть отвратительно-отталкивающим. Как ленинский мозг нации. Философия прекрасна, да философ урод. Лишь своя мысль не воняет. Да и то пока не влезешь в нее в людном месте. 

Самую большую пользу науке приносят не самые умные животные. И не самые увертливые.

Придет время, говорил равви Исраэль из Рижина, и не будет связи между вопросом и ответом. Странный был цадик. Сколотил в России состояние во время наполеоновских войн, сел на два года в тюрьму, бежал за границу, учил мудрости, знакомая история, хасидизм светлое будущее человечества. 

Философы раздираемы изнутри безумной энергией. Они могли бы, объединившись, разнести любые больничные стены. Но каждый живет в своем мире, решает свои задачи, встречается с другими на кончиках идей. Оно к лучшему: дурдом целее. Относись к себе как ко всему человечеству и - будь здоров!

Vanitas vanitatum et omnia vanitas

Как заметил Гиппократ, пока легчает от сна, болезнь лечится. 
Не язва в человеке, а человек в язве, - изменяться им обоим, двигаясь вперед, становясь иными. Это и апостол Павел говорил.

Или ты обгоняешь себя, оставляя позади, или тебя нет, и ты уже на вечном курорте, начинающемся где-то в Анталии.

Только тот, кто умирает по-настоящему, раз и навсегда, способен к жизни всерьез. Как пишет Кожев, поясняя Гегеля: трансцендируя смерть, человек оказывается вне ее; преодолевает наличное бытие, не впадая при этом в чистое ничто. Да, это в мышлении, но так и возникает сознание.

Кому предстоит вечная жизнь, тот на земле живет как бы, не всерьез. Одни прихватили выполнение чекистского задания "центра". Большинство отправлено на концлагерное перевоспитание. И все живут тут - как бы. Предполагая, что есть двойное дно - там, где ни дна, ни покрышки. 

Vanitas vanitatum et omnia vanitas – оставим без перевода…

Сидишь, переваривая мысли. Для врача ЖЖ это история болезни. Для больного - история выздоровления. Для свидетельских показаний - история.
Как в письме Чехова: "Сюда приехали Потапенко и Лика. Потапенко уже поет". И - в конце: "И Лика запела".

Как тайное станет явным

Человек - смертельная болезнь сидящего в нем животного, подчеркивает вслед за Гегелем Александр Кожев. Тоже хороший фрукт. Когда Кожеву сказали про революцию 68 года, он скривился, сколько погибших? –

Нисколько. - Что же это за революция! Сразу видать нашего человека с кожевниковской выдубленностью. То ли дается здесь особое знание, то ли вывих мозга. Русский видит себя двойным зрением, - и сам по себе, и глазами европейцев. И выбор точки зрения, - как выбор веры. Даром что обе хуже. 

Кто жил в СССР, знает, что тайное знание выдается как дефицит по спецталонам и чекам "Березки". Это сразу лечит от пифагорейства и эзотерического шушуканья.

Разница: говоря о смерти, человек имеет в виду свою собственную, а нелюдь - чужую. 

Помню, как приятель и коллега выпихивал меня из газеты, по поводу которой я, как всегда, высказывался критически. Да, он ее похоронил, но со всеми и в первых рядах. Как говорили древние: или пей, или уходи - aut bibat, aut abeat. Не в том дело, что по-латыни, а что можно писать на всех языках сразу. 

Нам подавай весь мир, а его и нет: mundus non est in loco, - говаривал Валентин Вейгель, саксонский мистик XYI века.

Вот и готовимся к осени, к сбору всего, что насеяли.

Семь мудрецов

Я - рассказчик, начинающий свое повествование, лишь будучи уверенным, что все вышли из комнаты. 

Гораций, тот предупреждал, что paulum sepultae distat inertiae celata virtus - заховавшаяся доблесть неотличима от безвестной бездарности. А мы с Монтенем несогласны: евреи через христианство внесли иные ориентиры. Можно выбирать: быть на виду у дежурного врача или сгинуть без вести с миллионами лучших, чем никто. 

Все помнят, что у греков было семь мудрецов (на самом деле, то ли больше, то ли вообще четверо). Само число "семь" было "мудрым". А входящие в него - как французские "бессмертные" - прижизненными мудрецами, обсуждению не подлежащими. 

И кто бы у нас сейчас вошел в число "семи мудрецов" - в это вечно возобновляемое, неизменное число живущих духовных авторитетов? Мой черновой список: 

Григорий Померанц, 

Вяч. Вс. Иванов, 

Владимир Арнольд, 

Фазиль Искандер, 

Александр Пятигорский, 

Андрей Битов, 

Владимир А. Успенский.

Химеры в жизнь

Известно, что Петербург построен не "на берегу пустынных волн", а на месте шведской крепости и городка, восходящего к 1300 году. Располагались они на берегу Охты, куда не доходили наводнения, три века треплющие столицу империи. Как раз там, где с завтрашнего дня начнут копать гигантский котлован под вавилонскую башню Газпрома. Как говорил урбаноним Питера, наступает высшая и последняя стадия российского империализма. Ни башни не будет, ни даже бассейна в котловане - исчезающая злая химера.

И все-таки жаль связанных с нею культурных коннотаций. Да стыдно, что думаешь об этом - de gustibus non est disputandum - дегустация /дерьма/ не обсуждается. 

Расшифровывается ли код глупости? Отметка здравого смысла пройдена. Погружение нормально. Ментальное поле слабоумия продуцирует дальнейшие действия. Будущий катаклизм узнается по градусу безумия речей. 

Трезвый ум последнее прибежище порядочности. А народ говорит: сигналит кому-то флажками, шпиён. 

Если суждение не подпадает под crimen laesae majestatis - преступное оскорбление /крысиного/ величества, то оно, по определению, бессмысленно. 

Социальное положение – разночтивец.

Шнурки пророка

Люди неистребимы, особенно плохие. Можно ни надеяться, ни пророчествовать.

Конец света, как падение цены на нефть, - наступает, когда не ждут. А если ждут, то цена только растет, и конец откладывается. Закон биржи. 

Ведь Бог каждый день новый, как и погода. Поэтому на себя вчерашнего посматриваешь с удивлением. Тем более что, как Гамлет, помешан только в норд-норд-вест, а при южном ветре еще отличишь Бродского от Кушнера. 

Умный это тот, кто твердит себе: "думай, думай". Поэтому, обернувшись, сетует на нехватку акцентированного безумия. И себя числит среди окружающих.

Потому что двойничество - нормальная форма физиологического коллективизма. Отрезанный ломоть быстрее черствеет. Кто не раздвоен, того и одного не насчитать, говорили старые диалектики. 

Истина пророка - в нем самом, а не в том, сбылись его слова или нет. Бог все равно сделает по-своему. 

Иные из пророчеств и не рассчитаны на сбычу. Они - в чистом страхе Божием.

Пророк, как тот парень из Дельф, что, по слову Гераклита, "и не говорит, и не утаивает, а подает знаки". Его даже можно не слушать, - просто смотреть, как он завязывает шнурки на ботинках, по известному высказыванию равви Аарона из Карлина.

Первый Че

Нужно как можно больше читать других, чтобы быстрее излечиваться от их лишних мыслей.

Давным-давно купил в букинистическом "Эстетические отношения искусства к действительности" Чернышевского за 10 коп. Тогда кириллица была в дефиците, не то что сейчас, а тут целая книга. Не прочел, а ведь Никитенко, руководитель диссертанта, написал на полях: "Слишком много любви!"

Ольга Сократовна и впрямь обеспечит нашему Че любовь, интерес и сочувствие в веках.

Еще раз поразила хронология его женитьбы. 29 марта он говорит родителям о назначенном через месяц венчании и что покончит с собой, если откажут. 3 апреля - помолвка. 4 апреля заболевает мать и 8 апреля, на Пасху, умирает. 10 апреля, в день похорон, умирает бабушка, которую хоронят 12 апреля, когда обойщики приходят украшать дом, перебивать мебель, вешать выбранные невестой занавески. Венчание проходит в срок. В мае молодые уезжают в Петербург, оставив потрясенного отца.

Тотально мыслящий человек способен произвести в России фурор. В обществе, где нет структур мышления, нет противоядия от мысли.

У графомании Че было величие замысла. Кроме прочего, собирался написать привлекающим публику слогом многотомный труд de omnibus rebus et quibusdam aliis - обо всех вещах и кое-чём еще. Это кое-что и свело Россию с ума. Вова Ульянов после Сашиной казни прочитал его любимое самиздатское "Что делать?" десять раз. Россия была обречена.

Тс-с-с

Я термометр, говаривал Вяземский, суровость воздуха действует на меня скоропостижно. 

Иван Лопухин, раскаявшись в вольнодумстве, написал "Рассуждение о злоупотреблении разумом некоторыми писателями". Какие там злоупотребления, если употребляющих нет. То, что с мыслью чувствуешь спину, по которой пройдут батогами, для дискурса зело нехорошо. От предчувствия дыбы и биты ум стынет. 

Лопухина рассуждение тоже не спасло от цугундера. А мы удивлены, что страх выказывает себя подлостью и нарочитым слабоумием. Мозг створаживается слабостью в коленях. 

Когда думаешь, говорить особо не о чем. Зато и забалтывать молчание порожней словесностью не станешь. Поэтому улыбка воспринимается окружающими как закавычивание сказанного. Как говорила ученица Добролюбова: он никогда не смеется оттого что смешно, а усмехается с нравоучительной целью - для обличения. 

Автобиография хороша, коли постыдна, замечал Оруэлл, иначе зачем. Потроха на свету омерзительны. 

Алкивиада больше всего ненавидели за картавость и шепелявость, которые считали признаками его надменного издевательства над окружающими. 

А если еще своим молчанием никому слова не даешь сказать...

Роза мира

Скоро опять будем рады, что хоть что-то есть. Удивляться движениям разума, - метро по расписанию, деревья не вырублены, люди на улице не бросаются грызть горло. 

Отказ быть человеком случается незаметно, происходит легко, обходится дорого. Но кажется, что все будет потом. Памяти нет. Будущее вне расчета. Человек обращен в точку, которой, как оказалось, не существует. Смертный грех подхвачен как вирус, безотчетно. Мало ли, что он выжигает под корень потомство - онкологией, наркоманией, алкоголизмом. Хрен с ним, с потомством, лишь бы сейчас отожраться за нищих предков. 
Перефразируя Августина: я знаю много вещей, если меня о них не спрашивать. И - лучше не спрашивать. 

Потому что в людей надо верить. Как верила в них святая Алла Александровна Андреева, роза мира, которая даже в своем следователе сумела разглядеть человеческие черты. Они много говорили о Блоке, о символизме, о творчестве ее мужа. Она пыталась разбудить в этом энкаведисте духовного человека, и он шел ей навстречу. Хороших людей много. Только по ходу бесед она перечислила их целых две с половиной сотни, - читавших, слушавших, знавших произведения Даниила Андреева, в связи с чем все они были арестованы и объединены в общее дело. С некоторыми она даже делилась в лагере присылаемыми ей посылками.

Angina pectoris

Нелепо иметь национальность, за которую не накажут, она излишня. 
Думал, что писал о евреях, оказалось, о русских. 

Слабоумным так и следует общаться между собой, не выходя на люди, чтобы не видеть себя их глазами, что, впрочем, и невозможно по состоянию ума. 

Опыт противостояния европейской жизни, которое дает российское существование, поистине уникален. Перистальтика мышления - парадоксы. Тут их до рвоты, хоть Кантом ешь. 

На поле боя рассудок перестраивается, уверял Клаузевиц. Еще бы его перестроить на условиях мира. Чтобы не как у Кафки: в дни мира бездействую, в дни войны истекаю кровью. 

Лев Толстой в апреле 1868 года во время писания "Войны и мира" обедал у Вл. Одоевского, когда с тем случился приступ angina pectoris, грудной жабы, а по-нашему, стенокардии. У писателя как раз шла в рукописи сцена смерти Элен. Он попросил Владимира Федоровича описать кстати симптомы и что при этом чувствует. Что Одоевский, придя немного в себя, сделал. Классическая литература и должна быть нравов самых патриархальных. 

Одоевский умер менее чем через год, в одночасье и не от того. Говорил с приятелем о музыке, вдруг начал икать, сутки икал, потерял сознание, в бреду опять говорил о музыке, диагноз: воспаление мозга. 

Хорошо, что Бог каждый день разный, и с мысли на мысль можно перескакивать, - не так страшно.

Одна мысль

Первое правило, которому меня научили в газете: одна статья - одна мысль. Такой знак уважения к читателю. Вторая мысль сбивает с толку. Третья и последующие - вводят в соблазн, панику, недоумение, возможную шизофрению.

Первое, что делаешь, прощаясь с газетой, это вкладываешь в одну фразу столько мыслей, сколько хочешь. Пусть они противоречат друг другу. Ведь всякая мысль предполагает ту, что ее отрицает. Будешь иногда сам себя понимать, - уже хорошо. Способ радикального противостояния читателю - мыслящий столбняк. 

Потом понял, что недоумение несет больше информации, чем привычный звук полковой трубы, заставляющий делать стойку на заранее известное. Люди в умственной толпе ориентируются по запахам рассудка: свой/чужой, опасность/расслабление. Каждая мысль как заранее известный сценарий. Зоопарк идей для двуногих в наушниках.

Дочь привезла старшему брату хасидскую шапочку с ивритской надписью: "Мы любим рабби Нахмана". - О, - обрадовался я, - наш парень, к бар-мицве (13 лет) составил сборник избранных афоризмов хасидизма. "Ну да, - сказал сын, - читаешь о них в интернете и приписываешь им собственные мысли".

Поэтому расскажу, чему сам был свидетелем. Прадед рабби Нахмана, основатель хасидизма Баал Шем Тов, когда умерла жена, впал в такое отчаяние, что даже неудобно было смотреть. Мы не удержались и спросили: а что, мудрец уже не верит в высшую справедливость? "Понимаете, - ответил Шем Тов, - я предполагал, подобно Илие, вознестись во время грозы на небо. А теперь у меня половина тела, и это невозможно".

Когда его правнук рабби Нахман умирал в пушкинском возрасте от чахотки, то сказал: "Плохо себя чувствую. Погибшие в резне совсем заждались меня".

 

Перезимник

30 января. Вдруг потеплело, и всю ночь за окном рушились какие-то глыбы снега, капало, казалось, что идет дождь. После морозов и снегопада, под который попал лишь пару часов назад, это казалось невозможным. Однако так и было. Снег на улицах, крышах, деревьях съеживался, опадал, но увидеть это было нельзя, потому что окна были все залиты водой.

Сегодня оказался Антоний Великий, «Антон-перезимник», когда зима на один день подается в оттепель, делая вид, что все пустое и страшное прошло, и чтобы тем сильнее взяться за морозное дело через пару дней. Но это так полагалось прежде, в мифические времена зим и морозов, а как будет теперь никому не известно.

В окна ничего не видать. То ли капли дождя, то ли они уже примерзли к стеклу. Тихий звук тающего снега. Где-то он читал в последнее время про умершее тело, находящееся в вечно-темном помещении. Да, наверное, в разговорах Борхеса. Теперь он слышал, как это тело раздувается газом, чтобы вдруг лопнуть и истечь, прежде чем в него придет червь. Тут еще и Толстой подошел. Оказывается, тело еще не умерло. Оно никак не могло улечься, чтобы не испытывать мук. К тому же, когда сознание вдруг возвращалось, оно начинало думать, как же ему вылезти из этого предсмертного состояния, уцепиться, найти хорошего врача, вылезти, и это было страшнее всего.

Впрочем, говорят, что, действительно, есть люди, способные вытянуть с того света. Когда здоров и силен, и способен мыслить, то думаешь: а зачем? зачем вытягивать с того света? Но когда уже почти без сознания, то само тело, наверное, унизительно пытается зацепиться за жизнь. Но можно ведь начать отходить от этого тела уже как бы и загодя, спрашивал он себя, даром, что день был Антона Великого.

В центре города лило с крыш, как по время проливного дождя, все таяло вокруг, даже на тротуарах обнажились ото льда отдельные куски, зато и лужи стояли непроходимые, - лед и лужи. А ближе к спальным районам течь прекращало, лед на дорогах был крепок, впрочем, может, реагентов попросту не хватило. Он купил батон и пакет крекера, и шел, прижимая их к себе. Дамы и девушки смотрели на него с интересом. «Приду домой, выпью кофе, - думал он. – «На пару часов хватит, чтобы поработать, ни о чем не думая».

Зимний вечерок перед компьютером, с книгами, толстыми журналами, рядом забот и обязательств, написанием и отправкой писем по электронной почте, выстраивание планов, - чего лучше. Разве что только в гроб, о котором он всегда помнил, и мысли о котором дополняли каждое его действие до полного совершенства.

Теперь исчезли выходные в отсутствие будней, и жизнь стала ровно прекрасной в своем постоянном творческом покое душевного натяжения. Зато есть лыжи, зимняя охота, есть открывшийся накануне новый большой магазин, где, по разговорам, все было дешевле, чем в других. Есть поездка на зимний пруд и гуляние в большом снегу по берегу и по льду с одного берега на другой. Но в твоей воле, закончить день правильным образом или ждать непонятно чего. И ты ждешь, чтобы правильная фраза выстроилась сама.

 

Первая | Генеральный каталог | Библиография | Светская жизнь | Книжный угол | Автопортрет в интерьере | Проза | Книги и альбомы | Хронограф | Портреты, беседы, монологи | Путешествия | Статьи | Дневник похождений